ГЛАВА 12
Андреа не ошибся, когда посчитал, что не следует раньше времени расспрашивать Стефано о его тайне — о том, почему не согласился принять посильную помощь от дель Веспиньяни, какую приняли его братья.
— «Они не знали всего, — сказал тогда сторож сицилийского имения дель Веспиньяни, — а я знаю... И потому никогда ему не прощу...»
Андреа справедливо посчитал, что придет время, в Стефано сам расскажет ему о своей тайне — если, конечно, посчитает нужным, решил про себя Андрея.
Так оно и произошло.
Работа Давила на участке подходила к концу.
Он и сам не верил, как это ему удалось так быстро управиться — наверное, его просто подгоняли мысли о семье и о детях...
И конечно же, об Эдере.
Короче говоря, вместо недели, как и планировалось в лучшем случае (в худшем Андреа думал управиться дней за десять — его поразил объем работ после того, как он приехал на Сицилию), он управился за пять.
Оставалось только позвонить в Ливорно, чтобы Отторино выслал за ним «Сесну», сдать машину в прокат.
Ну, и конечно же, купить подарки.
Думая, как примет его Эдера, что скажет ему по возвращению, Андреа счастливо улыбался.
На следующий день после того, как работы в основном были завершены. Андреа направился в Стефано Манджаротти — попрощаться.
Тот принял его, как старого друга.
— А-а-я, синьор Давила, — произнес он, встав и пройдя навстречу гостю, — очень рад вас видеть.
Они с чувством пожали друг другу руки, после чего хозяин, как в водится, пригласил Андреа к столу.
— А ведь в на днях уезжаю, — сказал Андреа, усаживаясь на топчан.
— Вот как? — переспросил сторож таким тоном, будто бы рассчитывал, что Андреа пробудет тут, на Сицилии еще как минимум несколько лет.
— Да, меня ждут...
— Быстро же вы управились...
— Старался...
После этих слов Андреа замолчал и, скоса посматривая на своего собеседника, задумался...
«Может быть, все-таки, стоит предложить ему какую-нибудь помощь? — размышлял Андреа, — как-никак, а дель Веспиньяни, если бы это произошло, с радостью бы согласился... Несомненно бы, согласился».
Однако Стефано, судя по всему, отличался завидной проницательностью — и потому, посмотрев на сидевшего напротив гостя, напомнил глуховатым голосом:
— Синьор Давила, надеюсь, вы человек слова? Ведь вы обещали никому не говорить о том, что услышали от меня... Так ведь?
Андреа, встрепенувшись, словно ото сна, посмотрел на него я ответил:
— Ну да... Синьор, если вы мне не доверяете — тогда к чему было рассказывать? Нет, я ни с кем не собираюсь делиться тем, что услышал тут от вас...
Манджаротти покачал головой.
— Я верю вам, синьор... Почему-то вы с самого начала, с первого же взгляда внушили мне доверие...
— Спасибо.
После этого последовало предложение:
— Не хотите ли немного выпить? Отличное красное вино моего изготовления... Синьор Давила, если вы откажетесь, то очень обидите меня... Ведь у нас на Сицилии не принято отказываться от такого угощения...
Чтобы не обижать своим отказом радушного хозяина, Андреа согласился.
Вскоре на столе появилась немудреная трапеза: консервы, сушеные финики, орешки, вяленая скумбрия, и большой бурдюк вина.
Стефано, выставив на стол два небольших оловянных стаканчика — наверное, таких же старых, как и аббатство, в одной из келий которого происходила трапеза, произнес:
— Это лучшее вино прошлогоднего урожая... Хотя, конечно же, — мечтательно продолжил он, — конечно же, самое лучшее вино у нас, бывает в конце сентября. Хотя, не то, что прежде, теперь времена изменялись, и люди обеднели, рыба от побережья ушла куда-то к Мальте или к Африке, и все стало не так, как прежде... Прежде виноград родился — вот какой! — величиной с детский кулак, — очень серьезно произнес Стефано, даже изобразив, каким приблизительно раньше был виноград, — и гроздья были очень тяжелы, так тяжелы, что ребенок не мог их поднять, а теперь и посмотреть не на что; ягоды чуть-чуть больше смородины, и нет в них прежней силы... Но и этот виноград давят — у нас нет своих давилен, и потому мы собираемся в складчину, — его давят, как много-много лет назад, ногами, а потом разливают в бочки. Но в бочках вино не стоит больше месяца, и оно чуть мутновато на свет, розового цвета... Это молодое вино совершенно замечательно по своим последствиям. Выпитое в большом количестве, оно не хочет опомниться в желудке и продолжает там таинственный процесс брожения, начатый еще в бочке. Оно заставляет людей танцевать, прыгать, болтать без умолку, целоваться, рассказывать всякие небылицы, хохотать... У нас на Сицилии крестьяне — народ очень хитрый, — продолжал Стефано, — и потому вместо чая по утрам пьют все то же вино. Оно начинает бродить, играть в крови, а действие его возобновляется с новой силой. И все мы на несколько недель становимся пьяными, но очень благодушными... Впрочем, синьор, и это вино ничем не хуже — но, в отличие от сентябрьского, оно почти не пьянят. Это — как сок.