Вспоминать хотелось только что-нибудь приятное, только то, что как-нибудь напомнило бы ей Андреа.
Раскрыв наугад томик Петрарки, она рассеянно пробежала глазами:
И вновь Эдера отложила книгу — нет, читать в таком состоянии положительно невозможно...
Не потому, что ей не нравится Петрарка, не потому, что она не любит поэзии — просто в последнее время поэзия эта как ничто другое напоминает ей об Отторино.
Как-то недавно дель Веспиньяни в беседе о Петрарке заметил:
— Хорошая поэзия никогда не может писаться человеком, довольным своей жизнью. Как и сонеты Петрарки — мне почему-то все время кажется, что он был очень одинок и несчастлив в любви...
Эти слова Отторино почему-то очень сильно запали ей в душу.
И сегодня, в преддверии радостной встречи, она совсем не хотела думать о нем; воспоминания об Отторино, его образ, его слова, интонации, все это будило в Эдере какие-то смутные предчувствия чего-то нехорошего, все это делало ее несчастной...
«Видимо, это потому, — подумала Эдера, — потому, что теперь я не могу думать о несчастьях, об одиночестве других...»
Она, поднявшись со своего места, взяла с ночного столика фотографию Андреа и нежно улыбнулась.
— Скорее бы ты приехал...
Но в тот же самый момент перед ней почему-то возникло лицо дель Веспиньяни, и отчетливо вспомнились его недавние слова о том, что он, наверное, всю жизнь останется одиноким...
Раздумья Эдеры прервал бой огромных напольных часов, стоявших в углу — они пробили десять, а это значило, что наступало время завтрака.
— Эдерина, Лало! — позвала Эдера детей, игравших в соседней комнате, — быстро мыть руки и вниз, в столовую!
Эдера знала, то там, внизу она и сегодня обязательно встретит Отторино...
Часто, очень часто одной из потаенных дорожек, по которой любовь коварно подкрадывается в сердце, часто бывает гордое и радостное сознание того, что ты очень нужен какому-то другому человеку.
Такое чувство особенно легко покоряет сердце настоящей женщины, ибо оно, как ничто другое удовлетворяет, во-первых, ее постоянной потребности вершить добро (любая женщина признает это), а во-вторых — ее тщеславие (большинство женщин это отрицает).
Чувство это настолько сильно и непоборимо, что иная женщина с благородным сердцем подчас избирает не того, кто ей мил, но может обойтись без нее, а того, кто, может быть любим ею меньше или не любим вообще, но больше нуждается в защите или опеке.
И разве не в этом сущность святого чувства материнства?..
Ах, если бы взрослый сын всю жизнь оставался маленьким птенчиком!..
Ах, если бы он всегда был рядом с матерью, если бы он всегда был послушным и внимательным!
Ах, ах...
Многие женщины с материнским сердцем любят наделять мужчину, чья любовь так и взывает к ней, многими достоинствами; она инстинктивно стремится наделять его всем тем, что хотела бы видеть в нем...
То же самое и мужчина — если он любит ту или иную женщину, то очень часто наделяет ее теми достоинствами, которых у нее нет и в помине — и прежде всего, взаимностью...
Наверное, Эдера, попытавшись проанализировать свои чувства к Отторино, никогда бы не призналась даже в том, что она испытывает к графу глубокую симпатию, как к мужчине — чувство это возникло чисто подсознательно, и потому Эдера еще не могла, разобраться в себе.
Ну, приязнь, ну, уважение, ну, конечно же — благодарность.
Но не симпатию — тем более, не как к гостеприимному хозяину, а именно как к мужчине.
Да, Эдера прекрасно понимала, что Отторино ищет ее общества, и в глубине души, подсознательно ей было лестно ощущать, что она нужна еще кому-то, кроме Андреа. И, может быть, по этой причине не замечала — точнее, старалась не замечать того, что ухаживания дель Веспиньяни начинают носить не только дружеский характер.