«И еще запиши, брат Лев, овечка Божия, что, если б мы научились говорить на языках ангельских, если бы мы узнали течение звезд, и если бы нам открылись все клады земли, и мы познали бы все тайны жизни птиц, рыб, зверей, всех животных, людей, деревьев, камней и вод,— запиши, что и это не было бы радостью совершенной». Тогда брат Лев сказал Франциску: «В чем же, брат Франциск, радость совершенная?..» А Франциск отвечал: «А вот в чем: в том, что если когда мы с тобой придем в Порционкюль грязные, мокрые, окоченелые от холода и голодные, и попросимся пустить нас, а привратник скажет нам: «Что вы, бродяги несчастные, шатаетесь по свету, соблазняете народ, крадете милостыню бедных людей, убирайтесь отсюда!..»,— и не отворит нам ворота, и если мы тогда не обидимся, и со смирением и любовью подумаем, что привратник прав, и мокрые, холодные и голодные пробудем в снегу и в воде до самого утра без ропота на привратника, — тогда, брат Лев, овечка Божия, только тогда будет радость совершенная...» — закончил Клаудио непривычно прозвучавшим в его устах менторско-назидательным тоном.
Молодой граф, чтобы не обидеть отца, ни разу не перебил его во время рассказа этого поучительного эпизода из жизни популярного в Италии святого, но когда Клаудио наконец-то закончил свое повествование, произнес:
— Отец, я ведь не стремлюсь стать святым... Так что ты, наверное, просто напрасно распалялся, ты лучше бы рассказал мне о чем-нибудь таком...— он, не найдя нужного выражения, щелкнул в воздухе пальцами,— ну, веселом, что ли...
— Стало быть, ты не согласен с тем, что надо смириться и не строить воздушных замков? Ты ведь пойми, — Клаудио вновь перешел на первоначальную тему разговора, — ты пойми, Сильвия, как это не жестоко прозвучит — мертва, и ее уже не воскресишь...
Отторино хотел было что-то возразить, но в последний момент, решив не спорить с отцом, которого было трудно в чем-нибудь переубедить, только промолчал...
Клаудио с дороги утомился, и потому, после завтрака уединился в каюте — подремать.
А Отторино, усевшись за руль своего «феррари», направился привычным маршрутом — в палаццо.
Эдера уже позавтракала и собиралась куда-то уходить. Заметив Отторино, она улыбнулась — и, как показалось последнему, виновато:
— О, извините, я не составлю вам сегодня компанию...
— То есть?
— Я с детьми уже позавтракала...
— Ну, компанию можно составить не только за завтраком,— ответил дель Веспиньяни.
— Хотите что-нибудь предложить?
— Разумеется. Но пока я не забыл: сегодня рано утром звонил ваш муж...
По тому, как резко дернулась Эдера после этих слов, по тому, как заблестели ее глаза, Отторино понял, что значит для нее Андреа.
— И что же? — спросила Эдера, невольно подавшись корпусом вперед.
— Он сказал, что закончил работу, и сегодня должен вернуться...
Эдера улыбнулась.
— О, слава Мадонне!
— После обеда я пошлю за ним самолет,— произнес Отторино, вздохнув, будто бы это — послать за синьором Давила самолет было для него так неприятно.
— Спасибо...
Настроение Эдеры резко улучшилось.
«Какая же я глупая,— принялась ругать она саму себя, — сегодня рано утром... испугалась какого-то скрипа за окном. И сразу: предчувствия, нехорошие предчувствия, сразу же принялась внушать себе, что это — какое-то предзнаменование... Да, прав был Андреа, когда утверждал, что я становлюсь очень мнительной».
Но другой голос будто бы говорил Эдере: «Ведь Андреа еще на Сицилии, Андреа еще нет тут, в Ливорно... Не надо радоваться раньше времени, ведь тот, кто радуется еще не произошедшему событию, может накликать беду...»
Граф, выжидательно посмотрев на свою гостью, неожиданно предложил:
— Может быть, вы действительно составите мне компанию?
— Каким образом?
— Погода хорошая, — Отторино, подойдя к окну, отодвинул портьеру — столовую сразу же залил яркий, золотистый солнечный свет.
— И впрямь...
— Тогда — может быть, проедемся на побережье? — предложил Отторино.
Дель Веспиньяни как-то очень быстро сник; вид у него был одинокий и печальный, и глядя на свою собеседницу, он натянуто улыбался — настолько натянуто, что Эдера сразу же поняла это.