При всех своих неоднозначных чувствах по отношению к дель Веспиньяни, при всем своем сочувствии к этому по-своему милому и одинокому человеку теперь, когда до желанной встречи с Андреа, по ее подсчетам, осталось всего только несколько часов, ей не хотелось думать об Отторино, не хотелось вспоминать эту недавнюю сцену, ставшую неприятной, наверное, для обоих.
Да, после отъезда Андреа Эдера все время была напряжена, и жизнь ее была подобна какой-то нити, безжизненно провисшей в воздухе.
Но если бы хоть кто-нибудь смог вырезать ничтожный кусочек из этой будто бы вялой и провисшей нити, то открыл бы в ней чудовищную энергию скрученности, судорожное движение молекул.
И это напряжение было ничем иным, как ожиданием того, чего, по сути, сознательно или подсознательно жаждет каждая женщина — полного семейного счастья, гармонии с самой собой.
Однако, если это определение — внутреннее напряжение — и подходило к Эдере, все же удивительная напряженность ее существования заключалась теперь вовсе не в нервозности, с которой она иногда реагировала на те или иные случайности жизни, в чем бы в каких мелочах эти случайности не проявлялись: запылились ли ее лакированные туфельки, кольцо ли сильно давит на палец или кто-нибудь искоса посмотрел на нее...
Подобная реакция проистекала прежде всего от поверхностного возбуждения, это было похоже на искристое мерцание водной глади под солнцем, это было необходимо, потому что хоть как-то спасало ее от скуки — в том числе и от беспросветной скуки одиноких вечеров в этом роскошном палаццо дель Веспиньяни — когда она была одна.
Дело было вовсе не в том, а, скорее, в страшном контексте между богатой оттенками поверхностью и непроницаемым, неподвижным морским дном ее души, расположенном на такой невероятно большой глубине, что рассмотреть что-либо было невозможно.
Впрочем, этого и не надо было делать, потому что самое потаенное желание Эдеры было желание увидеть своего любимого — а это и так лежало на поверхности.
То был контраст, в непреодолимости которого и разыгрывалась напряженнейшая игра ее души, то было несоответствие той жизни, которой она теперь жила каждый день, и той, к которой она стремилась...
Как ни странно, но к обеду Отторино так и не появился в столовой палаццо.
Эдера, почувствовав от этого обстоятельства облегчение, которого она не могла объяснить, накормив детей и пообедав сама, отправилась к себе.
И в то же время она вспомнила: ведь граф пообещал отправить свою «Сесну» на Сицилию как раз после обеда!
Тогда — почему же дель Веспиньяни не появился в палаццо к обеду — как обычно?
Ничего, ничего, не стоит связывать его отсутствие с Андреа — ведь у Отторино, этого «крупного специалиста по безделью», как он иногда сам себя с улыбкой характеризовал, много других забот.
Андреа появится сегодня, обязательно появится, он ведь тоже скучает без нее, без Лало...
И постепенно все становилось осязаемым и ясным неуверенность постепенно проходила, мысли словно рождались сами собой, и она уже не так внимательно прислушивалась к своим ощущениям, к своим переживаниям и тревогам. Эдера думала о Андреа, и от этих мыслей большая ласковая волна поднимала ее, как этот пустой предобеденный час заполнялся такими дорогими и близкими образами, и над равнодушными серыми просторами бытия вновь возникали в безмолвном движении призрачной вереницей мечты.
Стены палаццо словно бы расширялись, стены комнаты теряли свои очертания, и это было уже не палаццо — это был уголок мира, укромный уголок, полутемное укрытие, вокруг которого бушевала вечная битва хаоса, и внутри, в безопасности приютились они, Эдера, Андреа, Валерио и Эдерина, ставшая для них за это время такой родной...
Они, такие дорогие и близкие люди, точно занесенные сюда сквозь сумрачные времена...
Боже, как это было недавно, но и в то же самое время — давно!
Память Эдеры услужливо восстанавливала эти события, и те эпизоды жизни, когда они были с Андреа вместе, когда они были счастливы, предстали перед ней с необычайной, рельефной ясностью...
...Недолгая августовская ночь в Остии — они ездили отдыхать в этот небольшой городок под Римом, в устье Тибра год назад — тогда тоже был август. О, как часто те дни потом снились Эдере — тогда горячее лето в кой-то один миг сделалось осенью.
В этой черно-чернильной темноте было что-то наряженное, и страстное, и нежное, и больное, как в последней ласке перед долгой разлукой.
Как в долгом прощальном поцелуе, смешанном с солеными слезами.
Как в последнем взгляде на уходящий поезд в ром уезжает любимый человек.