Неподвижные контуры облаков на черном лимонно-желтый серп молодого месяца, внимательные южные звезды, тихое море, томные деревья — все это тогда притаилось в чутком и тревожном ожидании, в молчании, в предчувствии чего-то...
Может быть, они тихо готовились к предстоящей зиме?..
Они надеялись пережить холода...
О чем тогда думали они?
О свирепых холодных ветрах, дувших со стороны моря, о липком мокром снеге, облепляющим стволы, о затяжных осенних дождях?..
Тогда Эдера с Андреа сидели у края обрыва, над самым морем. О, Эдера хорошо запомнила тот вечер — точнее, даже не сам вечер, а то ощущение, которое снизошло на нее... Вот совершенно неожиданно для них настала тишина — такую пронзительную, абсолютную тишину можно иногда услыхать даже в шумном городе, в самый час пик.
Разговоры стихли как-то сами собой, замер даже золотистый смех Лало — он понял, интуитивно, подсознательно понял, что теперь грядет что-то такое, перед которым лучше замолчать...
Сидевший справа от Эдеры Андреа произнес мечтательно и грустно:
— Эдера, а это ведь последняя ночь лета... Самая последняя...
Теперь Эдера вспомнила особенно хорошо — после тех слов Андреа она обернулась и посмотрела направо от себя, в сторону юга.
Там — от земли до самого неба — сгрудились тяжкие свинцовые тучи, они какие-то сонные, точно неживые. По ним неожиданно забегали огненные, пронзительные зарницы. А под ними, внизу, простиралось темное-темное море, тяжелого оловянного цвета, высокие скалистые берега, и редкие одичавшие масличные деревья стояли на них, как черные, печальные призраки...
И казалось ей, что там, сверху холмов и деревьев, там, на море, лежал кто-то большой, огромный, невидимый, всезнающий, веселый и безжалостный, — лежал молча, на животе на 'локтях, подперев ладонями свою густую курчавую бороду. Тихо, со злобной радостью, улыбался он кому-то и молчал, молчал, и щурил свои невидимые глаза, играющие беззвучными фиолетовыми молниями...
Ею овладело какое-то нехорошее предчувствие чего-то большого, огромного, и потому непонятного, необъяснимого; она, взяв Андреа за руку, пробормотала:
— Мне страшно...
А он только улыбнулся в ответ и заботливо прикрыл ее плащом.
— Не бойся, не бойся...
Но она, Эдера, продолжала смотреть туда, на юг, продолжала шептать:
— О, мне страшно, не знаю почему, но мне очень боязно...
Андреа только заулыбался — такую мягкую улыбку, которая появлялась на его лице разве что при разговорах с Лало, особенно любила Эдера:
— Не бойся, дорогая, не бойся — я ведь рядом с тобой...
Неожиданно стало очень холодно — совсем не по-летнему холодно.
С востока поднимается ветер. И она, взяв Валерио за руку, поднялась вместе с Андреа, чтобы уйти...
А под утро с моря, из-за далекой прямой черты горизонта, откуда-то из-под нее вырвалась буря — вся черная, в белой косматой пене. В страхе шарахались огромные волны друг о друга, бились о скалистый берег, в ужасе метались одинокие прибрежные деревья, простирая то в одну, то в другую сторону бессильные руки, и небольшой деревянный мотель, в котором остановились они с Андреа и Лало, всю ночь трясся под напором ветра.
О, что тогда делалось на море!..
Это было просто неописуемо!..
Там грохотали тысячи нагруженных телег, шумел лес, взрывались скалы, кто-то в неописуемой ярости рвал пополам огромные куски шелка.
А когда они наутро проснулись, наступила осень и она, Эдера, сразу же поняла это...
— А помнишь, — сказала она, едва выйдя из мотеля — помнишь, что ты мне сказал вчера вечером? — улыбнулся Андреа,— я сказал, что вчера был последний день лета...
А потом она, оставив Лало на попечение Андреа, пошла на прогулку по дорожкам старинного парка. Хрустел и взвизгивал гравий под подошвами. Эдера отчетливо вспомнила — тогда левая сторона ее лица была обращена к солнцу, ей было тепло, а правой было холодно.
По бокам дорожки непроходимой оградой стояли плотные мелкие кусты жимолости. Сквозь них сквозило ярко-синее небо и казалось таким густым, таким невероятно синим. Тогда все в этом парке казалось Эдере таким неестественно просторным, голым, неряшливым и неуютным, точно жилая комната, из которой недавно вынесли всю мебель...
Шелестели каким-то серебристым звуком коричневые, скоробившиеся листья...
«Все, что прошло,— думала теперь Эдера,— все минуло, все это осталось в моей памяти, все это — мое, во мне, и я могу теперь все это вызвать разве что силой воображения!.. Но ничто, ничто и никогда не вернется больше!.. Ничто!.. Ни одна черта ушедшего лета!.. Потом опять наступит лето, а за ним — осень, опять лето... Но этого лета уже не будет. Только Андреа и Лало останутся вместе со мной».