Она повернула ко мне лицо. Спокойное, почти каменное. Голос прозвучал безукоризненно чётко:
— Зовут Деора Хальт. Мой хозяин — Вагнер Ван Тюрр. Являюсь...
— Нет, — мягко прервал я. — Ты не поняла. Я не анкету прошу. Расскажи о себе. Что тебе нравится. Чем ты занимаешься в свободное время… если оно у тебя бывает.
Она замерла.
Словно я спросил её о чём-то невозможном. О чём-то, что давно похоронено под слоями обязанностей, контрактов, приказов. В её глазах промелькнула растерянность. Настоящая. Словно я потянул за дверцу, которую никто и никогда не открывал.
Брови слегка дрогнули, намекая на внутреннюю борьбу. И в этот момент… она впервые выглядела иначе. Не стражем, не тенью, не оружием. А просто — девушкой. Потерянной, одинокой, удивлённой самим фактом, что её кто-то разглядел сквозь броню.
Чтобы облегчить ей шаг, я решил сделать свой.
— Например, я… — выдохнул, подбирая слова. — Я люблю дождь. Не ливень — именно тихую морось. Когда можно идти без цели, слушать, как капли шепчут о чём-то своём. Как будто мир немного замирает, становится мягче. И я обожаю рисовать. Особенно, когда никто не смотрит… Всё равно где. Это как дыхание. Когда рисую — кажется, я по-настоящему живу.
Она не ответила сразу.
Мгновение — два — три…
Её лицо словно застыло. Ни один мускул не дрогнул. Только в глазах мелькнула едва уловимая тень — как всполох пламени в мраморной нише.
— Семья, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. Будто оно было чужим, как старый забытый язык. — Была. Давно.
Сказано тихо, почти шёпотом. Без боли в голосе — но с чем-то, что резонировало сильнее, чем любая исповедь.
Я не перебивал. Не подталкивал. Пусть сама решает, что можно вынести наружу.
— До… очищения. — Её взгляд стал стеклянным, устремлённым куда-то за пределы комнаты. — Я жила в южной деревне. Был брат. Младший. Любил играть в прятки и ненавидел капусту.
На секунду уголок её губ дрогнул. Почти улыбка. Почти.
— Его забрали первым. Потом — меня. Мы прошли отбор. Только я вернулась.
Вот теперь — боль. Но не свежая, а старая, закопанная глубоко, как нож, вросший в плоть так давно, что стал частью тела. Говорить о ней не было легче, но она справлялась. Потому что сильная.
Я почти физически почувствовал, как мои пальцы сжались в кулак. Не от жалости — она бы не приняла жалости. От злости. На этот мир, на тех, кто забирает детей, ломает их и возвращает в форме оружия. На всех, кто потом называет это «чистотой».
— Мне жаль, — тихо сказал я. Просто. Искренне. Без пафоса. Она чуть качнула головой, будто отгоняя эти слова.
— Не стоит. Я — результат. Это… правильно.
Нет, подумал я. Ни черта не правильно. Но вслух не сказал.
Зато я понял одно: в ней не было равнодушия. Ни пустоты. Просто слой за слоем чужих приказов, чужой боли и давно забытых желаний. И если очень аккуратно, очень бережно — можно найти, что под всем этим осталось живым.
— А у тебя есть мечта? — спросил я, чуть склонив голову.
— Представь: ты больше не связана приказами. Свободна. Живи как хочешь, делай что угодно… Что бы ты выбрала?
— Я бы осталась с Вагнером. Он хороший. Не обижает.
Сказано было так просто, с такой убеждённостью, будто вариантов в природе не существует. Не потому, что она боялась шагнуть в неизвестность — нет. А потому что, похоже, и правда верила: её путь — служить. В этом её смысл, её покой. Возможно, даже… привязанность. Или та самая искалеченная верность, что вбивают в плоть и память очищенным, пока она не становится частью их сущности.
Я кивнул. Но внутри что-то сжалось. Больно. Тихо. Горько.
В ней мелькали черты обычной девушки — уязвимость, искренность, даже трогательная наивность. Но вместе с тем… она была другой.
Слишком другой.
«Она не может быть твоей», — будто шепнул Ааран, где-то на грани сознания. И, наверное, он был прав. Возможно, никогда не будет нас.
Но всё равно… попробовать хотелось.
Я придвинулся ближе. Настолько, что моё колено коснулось её бедра. Она не отодвинулась. Не дрогнула. Просто смотрела — прямо, честно, без испуга.
— Можно… я кое-что попробую? — голос мой звучал тише, чем я ожидал. Почти шёпотом. — А ты скажешь… что почувствуешь.
Не дожидаясь её согласия, я осторожно взял её ладонь — хрупкую, почти детскую, с тонкими, как вырезанными из фарфора, пальцами. Она утонула в моих руках, казалась лёгкой, невесомой… но живой. В ней таилось тепло — не физическое, не осязаемое, а какое-то внутреннее, подспудное. Оно пробивалось сквозь её спокойствие, сквозь каменную сдержанность, пробуждая во мне неясную надежду.
Я провёл большим пальцем по мягкой коже, останавливаясь у изящного изгиба запястья. Там, под почти прозрачной кожей, едва заметно пульсировала жизнь. Пульс — её, живой, настоящий. Его ритм откликался где-то внутри меня, будто пытался подстроиться под мой.