Поднял взгляд, ловя её глаза. Искал в них хоть отблеск чувства. Хоть малейший намёк на то, что ей не всё равно.
— Скажи… что ты чувствуешь? — спросил я почти шёпотом, с затаённой надеждой, с дрожью.
Она чуть дёрнула пальцами — не вырываясь, нет, — будто вернулась издалека. Её взгляд медленно упал на наши переплетённые руки. Несколько секунд молчания растянулись в целую вечность, прежде чем она ответила.
— Чувствую… что твоя рука стала теплее, как только ты коснулся моей.
Просто наблюдение. Без окраски. Без нежности.
А мне — будто нож под рёбра. Я не винил её. Она не хотела ранить. Просто… не умела иначе.
Но всё равно — больно. Я надеялся услышать нечто другое.
Сглотнул ком в горле. Ладно. Последняя попытка.
— Можно… я попробую ещё кое-что? — спросил я едва слышно. — Если тебе не понравится… я остановлюсь. Обещаю.
Она не ответила словами — просто кивнула. Коротко, почти незаметно. Но в этом кивке было что-то пугающе решительное. Будто она вручала мне ключ от дверей, за которыми хранилось нечто сокровенное. Запретное.
Я наклонился к ней медленно, будто двигался сквозь плотный воздух. Чем ближе становилось её лицо, тем менее реальным оно казалось. Я видел тончайшие, почти прозрачные ресницы, дрожащие, как травинки под ветром. Словно и сама она дрожала — не телом, а чем-то глубже, внутренне. Кожа её была безупречна: светлая, ровная, с едва заметным румянцем на скулах, как отблеск утреннего солнца на снегу. Аккуратный, почти детский носик, нежная линия подбородка — и губы. Эти губы. Словно созданные для того, чтобы разрушать волю и зажигать надежду.
Во мне бушевало нечто невыносимое. Грудь сжимала боль, смешанная с трепетом, с жаждой. Я хотел… но боялся. Не отказа. А того, что она останется такой же спокойной. Ничего не почувствует. Что её холод поглотит и этот момент тоже, как всё остальное.
Мой выдох сорвался грубым, неровным — она едва заметно поморщилась, и всё же не отстранилась.
Я закрыл глаза.
И — коснулся её губ.
Тихо, осторожно, будто боялся спугнуть. Это был не поцелуй — это был вопрос. Нежный, полный сомнения. Её губы были тёплыми, податливыми, и пахли… морем. Свежестью и солью, ледяной водой и ветром, который щекочет лицо, когда стоишь на краю утёса. Она пахла стихией. Свободой. Тем, чего мне так отчаянно не хватало. Тем, в чём я мечтал утонуть.
Наклонился вновь — едва, чуть ближе. Сделал ещё один осторожный поцелуй, затем второй. Медленные, почти неуверенные, будто пробовал запретный плод, стремясь запомнить его вкус, вырезать это чувство в памяти так, чтобы оно не выцвело с годами.
В какой-то момент она приоткрыла губы, и горячее дыхание коснулось моих губ. Легкое, едва ощутимое — но достаточно, чтобы внутри меня вспыхнула молния. Быстрая, жгучая, сладкая. По спине прошёл разряд, будто её тепло добралось до самой сути меня.
Я поднял руку, скользнул пальцами по её щеке, как будто искал опору в реальности, которая ускользала. Хотелось раствориться в этом мгновении, в ней — уйти с головой, без остатка.
Но её ладони легли мне на грудь.
Не резко. Не уверенно. Скорее — как предупреждение, как попытка удержать грань. Не толчок, а тихое «стоп», замешанное на растерянности.
Я застыл, дыхание сбилось, сердце грохотало в ушах. Её взгляд скользнул в сторону, избегая моего. Всё стало ясным. Я зашёл слишком далеко. Переступил черту, которую сам же обозначил.
— Прости, — прошептал я, не зная, за что именно прошу прощения: за поцелуй или за то, что так глупо надеялся. — Скажи… что ты почувствовала, когда наши губы соприкоснулись?
Тишина повисла между нами — глухая, неловкая, почти болезненная. Она перевела взгляд на мои губы, потом — в глаза. Чуть склонила голову, будто пыталась разобраться в себе, в происходящем, в том, что только что случилось и что это значит.
Спустя несколько мучительно долгих секунд она наконец заговорила:
— Не знаю. Сначала… было противно.
Она опустила глаза, спряталась в себе, словно ей стало стыдно за собственные слова. Но ладонь её скользнула к груди, коснулась сердца — и в голосе появилась новая, зыбкая нота:
— А теперь… внутри очень жарко. Это странно.
Я не смог сдержать лёгкой улыбки. Слишком бережной, слишком хрупкой, чтобы быть радостью — скорее, надеждой. Значит… она может чувствовать. Может быть, она чувствует то же самое, что и я.
Поднял её лицо обеими ладонями — мягко, но с настойчивостью, в которой звучал молчаливый вопрос. Заставил её взглянуть мне в глаза. Там был целый шторм: растерянность, испуг, неуверенность, и — где-то глубоко — робкий интерес, тонкий, как первый огонёк перед рассветом.