Или…
Сдадим демона. И тогда я заберусь в человека. Наконец-то.
Обратно мы добрались так, будто сама дорога сжалась до нитки. Всё слилось в рваные образы — гул мотора, обветренные лица, рваное небо, мелькание теней в проёмах окон. Машина будто летела сквозь пространство, вырывая нас из одной реальности и впечатывая в другую.
Когда снова ступили в сады, всё вокруг будто стало слишком тихим. Влажный воздух, в котором витал запах измятой зелени, смешивался с чем-то металлическим — ржавчина, старая кровь, как будто сама земля помнила, сколько раз здесь приносили жертвы.
Первым нас встретил мальчишка. Тот самый. Он смотрел на нас, будто сквозь. Задерживая взгляд — на новом демоне. Лежащего на моём плече, как мешок с падалью. Тот и не думал просыпаться. Его дыхание было медленным, слишком ровным. Это был не сон. Это было отключение. Полное. Словно душу его упрятали в ящик и унесли в самый дальний угол.
Слишком многое случилось — а он даже не дёрнулся.
Мы были целы. Тела исцелились почти сразу. Кровь — засохла. Запёкшаяся, чужая и своя, на одежде, на коже, в волосах. Следы — но никаких шрамов. Ни боли, ни щемящего отклика. Только тяжесть.
Когда мальчишка заглянул мне в глаза — голубые, прозрачные, как чистый лёд — я почувствовал странный щелчок. Что-то внутри меня, почти забытое, дрогнуло. В его взгляде проскочило сочувствие.
Он первый отвёл взгляд.
— Пошли, — сказал ровно, и я двинулся за ним. Как за маяком. Как за проводником в царство, куда чужим вход закрыт.
Поместье снова приняло нас — но вглубь. Ниже. Ещё ниже. Там, туда где не светит солнце, где тишина становится толще. Здесь не было тех бесконечных коридоров и стеклянных панелей, как в прежнем доме. Здесь камень — сырой, живой, сочащийся влагой. Сводчатые потолки, пульсирующие, как живые ткани. Пещера. Не то место в котором мы только что были.
И в этом сердце — алтарь.
Я сбросил тело демона туда, как дичь перед закланием. И тут же, словно муравьи, вокруг него закружились священники. Латные наплечники, белоснежные одеяния, символы света, начертанные на лбах. Их было больше, чем я помнил. Больше, чем нужно. Зачем?
Сквозь толпу ступил епископ. Его наряд сверкал, как полуденное солнце. Маска, покрытая золотыми пластинами, отражала факелы, и на лбу её — выжженное пылающее солнце, языки которого тянулись вверх, как живые.
Он подошёл ко мне, словно ко льву в клетке, но с видом укротителя. Произнёс с медовой уверенностью:
— Ты хорошо потрудился.
Я рыкнул. Это было всё, на что стоило тратить дыхание.
Свобода.
Это слово я произнёс как вызов. Как приговор. Как цепь, которую требую снять.
Он махнул рукой. В этот же момент к Аарану подошли двое и заломили ему руки. Его лицо оставалось бледным, но челюсть дёрнулась — он был в сознании. Терпел. Но не возмущался. Упрямый.
Но я смотрел не на него. Я смотрел на алтарь. На священников. На маску. На воздух, который будто сгустился, как перед бурей.
Что-то было не так.
Я чувствовал — меня затягивают обратно. Не освобождают.
Слова не звучали, но вибрация была везде. В камне, в моей груди, в клыках.
Светлый ритуал начинался.
И если они думали, что смогут использовать меня дважды — они явно забыли, с кем заключили договор.
— Позовите Леа. — Голос Октавия прозвучал тихо, почти ласково. Но за этим спокойствием чувствовалась тяжесть — не суровость, а нечто иное. Как будто имя это было ключом, и повернуть его — значило открыть запертую дверь, за которой давно никто не бывал.
Клеймер не ответил, лишь слегка повёл плечом, как будто подтвердил. Он не сводил глаз, вглядываясь в нового демона с почти нездоровым интересом. Как будто сам до конца не понимал, что с ним происходит. В его взгляде было что-то слишком живое для человека… и слишком хрупкое для демона.
Октавийя тоже тянуло к телу демона. Его пальцы, обрамлённые золотыми наперстками с выгравированными символами, коснулись чёрных рогов. Ласково. Почти по-отечески. Словно проверял, не сбился ли тот с пути.
— …снова ложь, которая порождает только больше пороков… — пробормотал он, тихо, едва слышно. Но я уловил. Это не было молитвой. Это было разочарование.
Он ходил вокруг алтаря, выверенно, по траектории, заранее выжженной в его памяти. А может, и в его крови. Каждое его движение напоминало ритуал, выверенный до последнего вдоха. Священники сновали рядом, настраивая круги, проверяя цепи, осматривая свитки и сосуды, в которых клубилась дымящаяся эссенция.