Изящный обман, по-дьявольски. Подарок, обёрнутый в змеиную кожу, скользкий и пахнущий ложью.
— Когда я займу его место, — проговорил я, затаив дыхание и держа голос ровным, — эти приказы, которые будет давать девушка… они будут распространяться и на меня? Или же её власть исчезнет с уходом прежнего обитателя?
Слова прозвучали медленно, с холодной настойчивостью. Я видел, как епископ едва заметно переместил вес с одной ноги на другую — напряжение в нём было живым, трепещущим, но скрытым под маской благочестия. Его пальцы сжались на посохе, словно это было единственное, что удерживало его от вспышки раздражения. Он не ожидал этого вопроса. Не хотел его.
— Этого я не знаю. — Сказано было с деланной небрежностью, но я уловил напряжённую нитку в его голосе. — Вот ты и проверишь. Ты ведь хотел свободы? Бери, пока я не передумал.
Он отстранился на шаг, словно открывая дорогу, но сдержанная ухмылка не исчезала с его губ — змея, предлагающая руку, в которой явно спрятан яд. Я ощутил, как внутри всё сжимается. Желание вырваться было сильным, но оно сталкивалось с подозрением — тем самым внутренним холодом, что всегда предшествовал ловушке.
Я приподнял голову, позволяя силе вырваться наружу. Мрак затрепетал вокруг меня, плотный и плотоядный, словно капля смолы, растекающаяся по воздуху. Веки епископа дрогнули. Я навис над ним, позволив своей тени лечь на его лицо.
Но в следующий миг в грудь врезался барьер — мощный, невидимый, как стена из солнечного света. Купол веры. Он отозвался глухим гудением в рёбрах, как удар колокола, отзывающийся в каждом суставе. Был бы это вчера — я бы пробил его. Разорвал на части, пока его вера ещё не окрепла. Но... я был истощён. Вырванный из мира, всё ещё привязанный к пустоте. И он знал это.
Я сжал кулаки. В голове проносились варианты. Убить его за попытку сыграть со мной? За «сомнительную свободу», окованную словами, полными недосказанности? Он не говорил о приказах. Он дал только сладкую наживку, ожидая, что я проглочу её и сам встану в ошейник. Если я сейчас откажусь, времени на поиски нового вместилища почти не останется. Моя сущность и так уже начинала рассыпаться, чувствовалось, как мир тянет меня обратно — туда, в Пустошь. Но принять тело, уже закованное в чужую волю… хуже неволи только ложная свобода.
Медленно повернул голову к алтарю. Демон, с которого всё началось. Его тело, хоть и обессиленное, всё ещё хранило знакомую мне силу. Он не сопротивлялся, не боролся. Его сознание было где-то на грани. А главное — в нём не было чужой воли. Ни договоров. Ни приказов.
Я поднял руку, когтистый палец вытянулся, как кинжал.
— Хочу в него. — Слова прозвучали спокойно, но каждая буква была забита, как гвоздь в гроб планам епископа.
Октавий замер, а затем в его взгляде что-то вспыхнуло. Сначала — искра непонимания. Потом — раздражение, тяжелое, как нарастающая гроза. Его лицо не изменилось, но воздух вокруг него стал гуще, будто сам свет потяжелел и стал резать глаза. Он не сказал ни слова, но я знал — в этот миг он начал меня по-настоящему ненавидеть. Я нарушил его порядок, поставил под сомнение его волю. И теперь между нами — тонкая трещина, которая рано или поздно превратится в пропасть.
Я стоял на своём. Даже если от этого мир рухнет.
— Не зазнавайся, демон! — голос епископа раздался, как удар кандалов об каменный пол, холодный и властный. — Он мне нужен для великого. А не для твоих... грязных дел.
Он шагнул вперёд — лишь один шаг, но воздух дрогнул. И вместе с ним дрогнула моя кожа. Свет, исходящий от него, был не просто сиянием — он жил, горел, разъедал, как святой яд. Он сжигал, не касаясь, и это было хуже, чем любое оружие. Шипение стало звуком боли, волдырей, лопающейся плоти. Кожа на груди, шее, лице — вся она затрещала и пошла пузырями. От боли мутнело в глазах, в ушах появился звон, а внутри с каждой секундой разгорался гнев.
Я зарычал, низко, протяжно, хрипло. Звук, от которого затряслась пыль на каменных стенах. Моя рука метнулась вперёд, пальцы уже почти касались этой надменной, закрытой маской, лживой физиономии. Но прежде чем я успел его коснуться — вспышка. Свет опалил ладонь. Кожа вспухла, почернела, лопнула, мышцы оголились, кости проглянулись белым — будто меня прижгли самим солнцем.
Рывком, шаг назад. Рука висела безвольно, обугленная, искрящаяся тьмой. Я сжал её изо всех сил, и хруст хрящей смешались со зловонным запахом горелого мяса. Но в голосе ни звука боли. Только злоба. Чистая, неподдельная. Моя ярость не утихала, она росла и затаивалась одновременно, как зверь, которого ранили, но не убили. Я медленно обвёл взглядом зал, заглядывая в лица каждого. В лица этих падших людишек, спрятавшихся за масками и мантиями, держащих в цепях свою «веру», как плеть.