— Ладно... — выдохнул я сквозь стиснутые зубы. Пускай. Думают, я подчинился. Пусть верят, что победили. Но даже в проигрыше у демона всегда есть план.
Я поднёс изувеченную ладонь к груди. Туда, где тьма была спрессована в кристалл. Черно-красный, трепещущий в рёбрах, как второе сердце, как огонь, заключённый в камень. Он пульсировал уже не с той силой, как в теле священника, но этого было достаточно. Я вырвал его из груди, и с глухим хрустом затолкал в Аарана.
Он вздрогнул, как будто на него вылили кипящее железо. Руки его взорвались алым пламенем — настоящий огонь, плотный, насыщенный, с языками цвета крови. Его тело изогнулось дугой, губы разошлись в нечеловеческом крике. Громкий, рваный, первобытный — тот самый крик, который вырывается из существа, когда в него кто-то вторгается. Когда твоё тело больше не твоё.
Я ощущал, как он пытался сопротивляться. Жалкое, но упрямое трепыхание. Миг за мигом я врастал в него, оседал в его душе, выжигал внутренние стены. Он ещё здесь, но уже сдвинут. Уже не один. Он пытался бороться, пытался вырвать меня, но я просто поглощал его. По частям.
Ещё немного и я полностью займу его место. Сдайся же. Будет меньше боли.
Инквизиторы… те, кто держал его, отпустили. И теперь он корчился на каменном полу, сжимая голову, рвя ногтями кожу на груди, пока из его глаз лился багровый свет. На лбу проступили новые рога — острые, симметричные, чёрные. Его сила изменилась. Усилилась. И пусть теперь это моё временное вместилище — в нём было достаточно прочности, чтобы выжить. А может, даже — продолжить моё дело.
Но уже не вернуться. Без помощи. Без рук, протянутых извне, он увязнет в Пустоши так же, как когда-то я.
Поднял глаза. Мои зрачки сузились в щёлки. Зло, густое и чёрное, закипало в них, как нефть под давлением. Я задержал взгляд на нём — на сыне епископа. Его руки были прижаты к груди, к тому самому месту, откуда я в прошлый раз выдирал свою душу. Его глаза искрились страхом, но и странной решимостью. Он всё ещё не понимал, что во что вляпался. Или уже начинал догадываться?
Я смотрел на него так, как смотрит волк, запоминая тропу к жертве. Не сейчас. Но потом.
В следующий миг про нас забыли. Как будто вычеркнули из происходящего.
Инквизиторы, священники, помощники — все, кто минуту назад вонзали в нас взгляды, теперь стали неотрывно устремлены к центру зала, где, словно живое сердце на алтаре, покоился демон.
Суета вспыхнула, будто кто-то снял невидимую печать. Всё ускорилось. Каждый знал своё место, каждый знал, что делать. И эта спешка, эта сосредоточенность — она пахла страхом. Я чувствовал, как в воздухе нарастает что-то... неправильное. Чуждое даже для меня. Если бы у страха был вкус — он бы сейчас стоял у меня на языке. Металлический, терпкий, как кровь, пролитая заранее.
Значит, они понимают. Понимают, что за этим демоном придут. Что кто-то из Верхнего Мира заметит пропажу.
И они боятся не нас.
Они боятся тех, кого выше.
Прошло, может, полчаса. Или чуть меньше. Я стоял в толпе, окружённый инквизицией, вжавшись в полутень между двумя колоннами, наблюдая. Не вмешиваясь. Пока.
На постаменте, на белом камне, запятнанном чужой кровью, лежал демон. Неподвижный, как марионетка без нитей. Над ним навис Октавий. Он шептал — не слова, не молитвы, а ритм. Странный язык, в котором каждая фраза отдавала эхом не в ушах, а где-то внутри черепа. Как будто его речь вырезалась на самой реальности.
По бокам от демона стояли Очищенная и Вагнер. Руки их покоились на его теле, и шёпот, идущий от них, уже не был человеческим. Их глаза пылали — буквально. В их зрачках горел белый огонь, не дающий тени, не знающий сомнений. Словно их молитвы уже были услышаны, и они лишь следовали за тем, что вложено им в уста.
И тут...
Пол задрожал. Гулко, как если бы глубоко под землёй проснулся монстр. Камень треснул, и сквозь расселину с шипением вырвались языки чёрного пламени. Не просто огонь — живой, плотный, как в аду. Он змеился по полу, обвивая ноги стоящих, но их это не беспокоило. Они продолжали своё.
Я напрягся. Рука, почти зажившая, сжалась в кулак. Если из этой пасти вылезет что-то — я разорву. Я был готов. Но не прошло и пары мгновений, как потолок повторил судьбу пола: новая трещина, почти идеально зеркальная, разошлась, рассыпая пыль и каменную крошку. И теперь две бездны — внизу и вверху — дышали друг другу в лицо.
Среди всей этой сумятицы, вспышкой вспыхнул сам епископ.
Это нельзя было назвать просто светом.
Он засиял — как будто кто-то вывернул душу наизнанку и наполнил её пламенем сотен солнц. Свет не просто светил — он выплескивался. Он был осязаемым. Он бил, как молот. Слепил, как истина. Обжигал, как прощение, полученное слишком поздно.