У камина — фигура. Неподвижная.
Мужчина в белом.
Плащ цвета снега, тяжёлый, расшитый золотыми нитями, спадает с его плеч ровными складками. Каждое движение — выверенное, спокойное, будто даже дыхание у него подчинено ритуалу.
Он не просто человек.
Епископ.
Из тех, о ком шепчутся в темных переулках и в курильных комнатах с завешанными окнами. Его имя не произносят вслух, чтобы не накликать беду.
Седые волосы, мягко ниспадающие до лопаток, аккуратно расчёсаны. Такая же седая — густая борода, обрамляющая лицо, придаёт ему облик древнего идола. А вот глаза — глаза выдают хищника, прячущегося в человеке. Ярко-голубые, вгрызаются в меня, изучая, судя, взвешивая.
Он даже не говорит. Не двигается.
Но мне достаточно одного его взгляда, чтобы понять:
Здесь не будет разговоров. Не будет оправданий.
В этом доме — твои грехи уже известны, и тебя пригласили не на суд, а на исполнение приговора.
Откуда-то из глубины помещения тянет запахом ладана, смешанным с железом и старыми книгами. Тихое потрескивание пламени в камине звучит как шёпот. Воздух плотный, как в церкви во время службы. Только никакой благости — лишь ощущение обречённости.
И всё же я улыбаюсь. Потому что даже в пасти льва — я не отворачиваю взгляда.
Впервые за свою короткую и, как оказалось, не самой заурядную жизнь, я удостоился встречи с ним.
Тем, чьё имя знали даже в самых глухих закоулках нижнего города.
Тем, кого считали легендой, вымыслом, маской без лица.
А он, оказывается, вполне реален.
И его глаза — куда страшнее слухов.
Значит, я всё же стал достаточно важен, чтобы не просто убить, как уличного пса, а доставить сюда. В этот вылизанный, мрачный дом с каменными стенами и тяжёлым воздухом.
— Как вы и просили. Клеймер доставлен. — Девушка говорит это ровно, будто докладывает о доставке груза. Голос её остаётся спокойным, но взгляд всё так же прикован к мужчине у камина. Она не отводит глаз.
Епископ делает шаг вперёд. Медленный. В воздухе будто возникает легкий отголосок силы, от одного только его движения.
Он, как и они, заводит руки за спину — будто весь мир для него строится на ритуалах и дисциплине.
Едва заметный кивок — и тут же чьи-то руки хватают меня, поднимают с пола и усаживают на колени, как провинившегося. Рывок за плечи — и позвоночник вынужден выпрямиться.
Больно, но я не сдаюсь.
Улыбка, едва кривая, но вполне искренняя, расползается по губам. Адреналин мешается с наглостью.
— Знал бы, что удостоюсь вашей компании, — протягиваю каждое слово, — оделся бы поприличнее.
Наклоняю голову на бок, давая себе передышку. Шея по-прежнему ноет от сна в неудобной позе, но что уж там.
Он не отвечает сразу.
Просто стоит. Смотрит.
Пока не заговорит — кажется, даже воздух в комнате не смеет колыхнуться.
— Мне сообщили, — произносит наконец, ровным, почти мягким голосом, — что тебя зовут Ааран Хальбрек.
Бровь сама собой поднимается. Они раскопали фамилию. Не просто выследили, не просто поймали — они прошлись по моим корням. Кто я, откуда. Возможно, даже, почему.
Хорошо. Значит, я не просто бродяга. Значит, я — головная боль.
— Ты убил нескольких моих людей, — продолжает он, всё тем же спокойным, почти монотонным голосом, будто озвучивает счёт за обед. — Я очень недоволен.
И вот что странно: в его тоне нет ни угрозы, ни ярости. Он не кричит. Не бросается обвинениями. Не брызжет слюной, как делают другие. Просто констатирует.
А от этих слов становится холодно между лопатками, потому что ясно: если он "недоволен", то жить тебе осталось совсем недолго, если не начнёшь танцевать на лезвии своей харизмы прямо сейчас.
— Рад личной встрече, Октавий ван Тюрр. — произношу с лёгкой усмешкой, стараясь звучать дерзко, но...
Улыбка выходит блеклой. Без привычной звериной силы, без когтей и магии — я будто лаящий пёс без зубов.
Но хоть лай остался. Ирония — моё единственное оружие в комнате.
Он не отвечает. Просто взглядом прожигает насквозь, будто пытается заглянуть в моё нутро.
— Ты хоть понимаешь, — его голос меняется, становится чуть громче, но всё ещё держится в узде, — что за твои деяния тебе полагается казнь?
Казнь.
Слово повисает в воздухе, как гильотина на нити.
Хмыкаю, выпрямляюсь насколько позволяют наручники, и — для проформы — пытаюсь сыграть раскаяние.
— Я искренне сожалею о содеянном... — тяну, делая лицо как у приговорённого святого. Но уже на середине фразы чувствую, что это не работает. На нём это не действует. Даже бровью не повёл. Игра в кающегося — не для этой аудитории.