Пожимаю плечами, словно бросаю маску на пол.
— Я просто защищался.
— Лжёшь. — обрывает он, в первый раз за всё время давая волю эмоциям. Голос срывается чуть резче, чем раньше.
А в глазах — огонь.
— Мой сын. Где он?
Вот оно. Боль. Не политика. Личное.
Теперь я понимаю, что они его не нашли.
Значит, Угьан не узнает. Хорошо. Но и мне нечего дать. Ни имени, ни тела, ни следа. И если я сейчас солгу — он это почувствует.
Медленно выдыхаю и стираю остатки ухмылки с лица. Теперь без игры. Только правда. Сырая, некрасивая, но честная.
— Понятия не имею. — голос срывается чуть хриплым. — Я потерял сознание до того, как всё закончилось. Если он жив — сбежал. Если нет...
Не договариваю.
Он смотрит в глаза. Как будто хочет выломать из меня истину взглядом. И я вижу, как его разум взвешивает мои слова.
Пробует их на вкус, пытаясь распознать — ложь это, надежда... или отчаяние.
— Если ты не расскажешь, где он находится, тебя ждёт незавидная жизнь.
Вот и пошло.
Холодная, отточенная угроза. Не вопли, не удары. А ровный тон, за которым скрываются пытки, годы подземелий, ломка разума. Инквизиция всегда была мастером в причинении боли.
Пожимаю плечами — насколько позволяют наручники, — и качаю головой.
— Да не знаю я. Потерял сознание раньше. Спросите у очищенной. Она-то должна быть в курсе.
Вот оно — вспышка удивления. Как по команде: девушка чуть напряглась, епископ сдвинул брови, даже шкаф с мечом — тот, что любит на меня бросаться — прикрыл глаза, будто пытается обдумать сказанное.
Очищенная. Слово — как спичка в бензин.
Ага. Вы не знали.
Я улыбаюсь про себя. Первый удар по ним. Пусть и словом.
В помещении на секунду становится странно тихо. Даже камин, кажется, потрескивает осторожнее.
Три фигуры — девушка, воин, епископ — стоят как из камня. Глаза у всех устремлены друг на друга. Не на меня.
И тут я понимаю: они мысленно общаются. Наверняка. Какие-то внутренние артефакты или просто старая привычка. Я снова в стороне. Как беспомощный зритель в зале, где решается его судьба.
Мгновение тянется слишком долго.
Наконец, епископ делает полшага вперёд.
Тяжёлый взгляд снова падает на меня. Словно камень с утёса.
— Скажи хоть одну причину, по которой я не должен тебя убить сейчас.
Его голос — ровный, почти скучный. Будничный. Как будто речь идёт не о жизни, а о подгоревшем кофе.
Я, не поднимая головы, ухмыляюсь и показываю всё, что осталось от моего некогда эффектного набора зубов.
— О, я лапочка.
Улыбка — как рваный шов. Больше в ней упрямства, чем обаяния.
Не успеваю закончить эту фразу — удар сбоку, точно под ухо, срывает меня с колен. Вся левая сторона лица вспыхивает болью. Голова отскакивает от холодного пола, как тряпичная. В ушах звенит, как будто кто-то сломал хрустальный бокал внутри черепа. В глазах на миг темнеет, и всё тело словно проваливается вниз.
Подниматься сил совсем не осталось. Пол холодный, и он добрее лиц этих людей.
— Радмин, не стоило. Я ещё не закончил. — Голос епископа всё такой же спокойный. Ни намёка на гнев. Он говорит, как будто одёргивает непослушного ученика за неуместный ответ.
Меня поднимают рывком. Чьи-то пальцы врезаются в плечи, заставляя вернуться на колени. Шея дрожит, и я не сразу осмеливаюсь поднять голову. Кровь гудит в ушах. Звук в мире становится глухим, но сквозь него всё же пробивается речь.
— Арран, я предлагаю тебе сделку. — Шаги. Сухой стук каблуков по мрамору.
Он подходит слишком близко. Чувствую запах — кожа, сандал, сухой воск и... кровь?
Вглядываюсь в чёрные лакированные ботинки. Они наполированы до блеска.
Медленно, будто сквозь воду, поднимаю взгляд.
Сначала — подол его мантии. Белая ткань, шитая золотой нитью. Пятна на ней — либо тень, либо память о чём-то тёмном. Выше — руки за спиной, перстни, массивные, будто печати древних королей.
И вот — лицо. Глаза. Голубые, яркие, пронизывающие. В них нет гнева. Но есть расчёт. Глубокий, цепкий, как у хищника.
— Вы меня удивили, ваше преосвященство. — Голос садится, но я не теряю издёвки. — Что же вам нужно?
Впервые за всё это время я чувствую, что пространство немного изменилось. Он что-то задумал. Что-то, что не одобрят остальные. И если я сыграю правильно — возможно, выживу. А может, даже больше.
— Ты должен найти моего сына.
Его голос не дрогнул. Никакой мольбы, никакого отцовского отчаяния. Только холодная необходимость. Он смотрит мне прямо в лицо, будто хочет выцарапать правду из глубин моего сознания. Его глаза сверлят, читают, выдавливают каждую крупицу удивления, что появляется у меня внутри.