— Если найдёшь его и вернёшь в целости и сохранности — я сохраню тебе жизнь.
Мир на мгновение замирает.
Тишина в комнате становится звенящей, как перед грозой. Камин и вовсе перестаёт потрескивать. Инквизитор справа чуть напрягается. Девушка переводит взгляд на епископа, в глазах — лёгкое изумление. Видимо, они не знали, что их командир способен на сделку, особенно с таким, как я.
— У вас же есть инквизиция. — Тихо фыркаю, приподнимая бровь. — На кой чёрт вам понадобился я?
Голос хриплый, но в нём скепсис. Я не идиот. Знаю, что таких "предложений" просто так не делают.
— Они не знают Нижний город так хорошо, как ты.
Слова тяжёлые. Они как гири, привязанные к шее.
— А я уверен, что он ещё там.
Ха. Чудесно. Теперь я на зарплате у Инквизиции. Может ли быть жизнь более ироничной?
Опускаю голову. Мысли роятся как мухи.
Если это не дело рук Угьяна, — а я почти уверен в этом — тогда кто? Искары? Эти твари давно хотели крови младшего, но Инквизиция не настолько слепа, чтобы их не проверить... Тогда кто-то новый? Или всё-таки кто-то свой?
Пальцы сжимаются в кулаки. Если я соглашусь — выживу. Если найду его — смогу торговаться.
Он ждёт. Ни одного движения, только пристальный взгляд. В комнате тишина, как в церкви перед похоронами.
— Что скажешь? — Его голос звучит почти мягко. — Мой сын на твою свободу.
Поднимаю голову. На губах появляется кривая ухмылка. Губы потрескались, кровь на вкус как железо, но слова даются легко.
— Обычно я беру дороже. — Улыбка становится шире. Я принимаю. С улыбкой, как всегда.
Где-то внутри — холод.
Мы не подписываем ничего. Ни чернил, ни бумаги. Но я чувствую, как внутри вспыхивает огонь — не физический, нет, — огонь договора, заключённого на уровне самого ядра. Он обжигает грудную клетку, проходит по рёбрам, как пламя по сухому лесу. На миг мне кажется, что силы вернулись. Сердце грохочет, мышцы налились чем-то родным и живым.
Я могу драться. Я могу вырваться. Я...
…и вот всё исчезает.
Огонь гаснет, словно его задуло чьё-то могущественное дыхание. Сила срывается с тела, как плащ. Контракт зафиксирован. Не бумагой. Не печатью. Словом. Намерением. Согласием.
— Оденьте на него защиту, прежде чем снимать наручники.
Это последнее, что говорит епископ, прежде чем поворачивается и уходит прочь, с той безмятежной уверенностью, с которой король покидает тронный зал.
Я не успеваю задать вопрос. Не успеваю даже подумать.
Металл звякает.
Девушка достаёт тяжёлую железную пластину, по форме — ошейник. Он будто пульсирует, как живой. Я не сразу понимаю, что это и зачем.
— Подожди... — пытаюсь сказать, но язык уже не слушается. Металл смыкается вокруг моей шеи, обжигающе холодный.
И тут...
Её пальцы — тонкие, с аккуратными ногтями — касаются рун на поверхности. Произносит слова. Мягкие, но чужие. Они звучат слишком не ествественно. Как ржавчина, сползающая по душе.
Боль взрывается.
Она приходит в одно мгновение, без подготовки. Каждая мышца в теле сжимается, словно меня протащили через кабель под высоким напряжением.
Я рычу. Кричу. Визжу. Глаза закатываются. Руки дёргаются в судорогах. Тело не принадлежит мне. Оно горит. Оно предаёт. Ломается.
Падаю. Где-то там, на холодном полу. Мир рушится. Тело — это просто обломки, которые больше не держат душу.
Тьма.
Глава 5
Просыпаюсь с мыслью, что меня уже осточертело терять сознание. Серьёзно, сколько раз за последние сутки я уже вырубался? Пора начинать считать — может, рекорд побью.
На удивление, чувствую себя лучше. Голова ещё пульсирует от боли, но она стала глухой, как эхо в пещере, а не молотом по черепу. Тело уже не разваливается на части. Внутри — тихо. Слишком тихо.
Пальцы шевелятся. Руки свободны. На запястьях — следы от наручников: синевато-багровые, ещё свежие, но уже не кровавые полосы до мяса. Хмыкаю тихо.
Открываю глаза шире.
Комната — всё та же, знакомая по воспоминаниям сквозь боль: гостиная с высоким потолком, тёмными панелями на стенах и мягким, приглушённым светом от люстр в старинном стиле. Но теперь я лежу не на холодном полу, а на диване, обитом тёмно-зелёной тканью с глубокими складками. Под бок подложили подушку. Мило. Почти как дома.
Возле окна стоит она.
Леа.
Спина прямая, руки скрещены за спиной. На ней тот же строгий тёмный наряд, но теперь он смотрится не как форма, а как броня. Свет пробивается сквозь витраж и очерчивает её силуэт тонкими золотыми нитями. Ветер, если он есть, слегка колышет занавески, и её волосы чуть дрожат, как трава под натиском ветра.