— Да, моя хорошая. — Протягиваю с ленцой, с той особенной интонацией, которая у одних вызывает эйфорию, у других — пощёчины. У неё, судя по прошлым выходкам, может быть и то, и другое.
Следую за изгибами её тела, которые то исчезают в тени коридора, то снова ловят свет, будто дразня. Радмин, как верная тень, идёт за мной. Наверное, чтоб не убежал. Или чтоб не завёл кого в угол и не укусил.
Проходим несколько поворотов. Пахнет камнем, пылью и чем-то травяным — её след всё ещё витает в воздухе, как призрак её характера: пряный, терпкий, неуловимый.
Она толкает дверь.
Спальня. Неброская, но стильная. Тёмное дерево, приглушённые оттенки, плотные шторы, будто прячущие жителя комнаты. Проходит мимо широкой кровати, не удостаивая её даже взглядом, и открывает другую дверь.
Ванная. Современная. Чистая. Душевая кабина из стекла, на полке шампуни в одинаковых флаконах — как в гостинице. Всё вылизано, всё на местах.
— Помойся. И переоденься. У тебя двадцать минут. — Говорит безэмоционально, как будто я мешок с мусором, а не человек. Но её глаза — они скользят по моему телу с той самой долей интереса, которую она бы с радостью отрезала у себя, будь это возможно.
— А ты будешь считать минуты лично? Или Радмин? — Уголки губ приподнимаются в насмешке, но внутри уже считываю обстановку.
Душ. Ошейник. Свита с коротким поводком.
Значит, на прогулку выпускают. Пора посмотреть, как натянуть эту верёвку им на шею.
Она уже на полпути к двери, когда я хватаю её за запястье. Кожа горячая, сухая, пульс ощутим — один, два удара...
Но всё, что успевает случиться — это одно короткое прикосновение.
Ошейник реагирует мгновенно. По телу проносится жгучий электрический разряд, словно в каждую мышцу вонзили иглу раскалённого металла. Ноги подкашиваются, я падаю на колени, вцепляясь ладонями в холодный каменный пол. Зубы скрипят от напряжения, губы скалятся от боли. Глаза — с трудом удерживаются открытыми.
Она не уходит.
Наоборот — спокойно присаживается на корточки рядом, как будто мы обсуждаем вечерний ужин. Серебристые глаза смотрят прямо в мои, а голос — шепчет, дразниться.
— Ещё раз попробуешь меня коснуться — добавлю мощности. Так, чтобы твой маленький мозг наконец понял: так делать не стоит.
Её дыхание щекочет щёку, но в нем нет тепла. Только холод и контроль.
Хохот рвётся из груди — хриплый, с надрывом, как у человека, который только что вывернул внутренности, но всё ещё находит это весёлым.
— У меня маленький только мозг...
Поднимаю голову, дрожа от остаточного разряда, и встречаю её взгляд в упор.
В отражении её глаз — мои собственные зрачки, озарённые алым светом. Она это видит. И впервые — на её лице тень замешательства. Или интереса.
Она резко выпрямляется. Разворачивается. Уходит. Радмин за ней. Оба — не говорят ни слова. А я всё ещё стою на четвереньках. Смакую. Не потому, что они победили — а потому, что это была проба пера. Проверка на то, сколько мне позволено.
После щелчка замка двери, я рывком встаю, иду к окну. Прижимаю ладонь к стеклу.
Щелчок. Едва уловимая вибрация. Пальцы отскакивают. Купол. Защитный. Да ещё и с прикрученными замками — явно не местная работа. Остальные окна ничем не отличаются друг от друга.
Чёрт.
— Ну что ж. — Выдыхаю сквозь зубы и разворачиваюсь обратно.
Пора заняться тем, зачем меня сюда затащили.
Если меня хотят использовать — я это переверну. И использую их.
Ванная оказалась неожиданно просторной — как будто мне решили подарить иллюзию уюта перед тем, как вывернуть внутренности наружу.
Зеркало во всю стену. Я в нём — весь.
Раздеваюсь до гола и смотрю.
Шрам на животе почти затянулся. Вокруг — чёрное пятно, словно что-то внутри так и не решило, заживать или нет.
Синяки, ссадины — всё привычно, даже будто уютно. Один из них очень в тему — прямо по драконьей лапе на груди, что делает татуировку почти живой. У меня только одна тату, но за то какая. Дракон. Морда начинается с шеи, лапы растопырены на грудной клетке, крылья — по плечам и лопаткам. Красота же.
Вот только теперь морду перекрывает этот чёртов ошейник. Уродливая железка с символами, которые пульсируют.
Оскалился в зеркало. Проверил клыки. Работают. Без сбоев.
Лицо в хлам. Нос распух, губы потрескались, как будто я жевал стекло. И всё же в глазах — тот самый блеск. Хищник, которого приковали, но забыли вырвать зубы.
Забираюсь под тёплую воду. Душ ревёт, а с кожи стекает всё — кровь, пот, остатки чужих жизней.