Не то чтобы меня это напрягало. Я не против крови. Но только пока она свежая.
Когда прокисает, становится как тухлое мясо на солнце. Может, её «вонь» была не про пот, а про это? Не уточнил.
Когда выхожу, полотенце еле держится на бёдрах. Комната всё та же. Только теперь — на кровати лежит свежая одежда.
А мои вещи? Нет их. Ни куртки, ни рубашки, ни ножа.
— Чёрт.
Порывисто начинаю рыться, как будто их засунули под кровать или в шкаф. Ничего. Всё подчистили.
Сажусь на край кровати и мрачно смотрю на аккуратно сложеную одежду. Чёрная. Моя старая куртка — была как часть меня. А нож... я же Маву должен его вернуть. Он был планом Б.
— Отлично. — Вздыхаю и потираю лицо. Больно. Ссадина на скуле болит, будто напоминает: «ты теперь — собственность».
Беру одежду в руки и осматриваю ближе без особой надежды. И мрачнею. Чёрная, гладкая, строгая до зубовного скрежета. Инквизиторская форма. Приталенный крой, аккуратные швы, чужой запах — пахнет дисциплиной и чужими смертями.
Ни за что.
Лучше голым, честное слово. Или пусть прикончат — зато с достоинством.
Упрямо остаюсь в полотенце. Сажусь на край кровати, руки за спину, ноги вытянул. Настроен принципиально — как истинный засранец с гордостью.
Когда в комнату заходит Леа, я даже не поворачиваю голову. Жду.
Она останавливается в дверях, хмурится.
— Почему ты не одет? — Голос сдержанный, но я вижу, как её взгляд скользит вниз — от лица к ключицам, затем ниже. Не выдерживает.
И тут же снова на лицо, с холодной отстранённостью. Почти.
— Можно мне что-то другое? Я не собираюсь наряжаться в эту... дрянь.
— Больше ничего нет. Твою одежду выкинули. — Говорит Радмин, словно из тени. Наверное, он всегда так — ходит за ней по пятам.
Разворачиваюсь к нему, медленно.
— Выкинули? Там был нож. Это подарок. — Слова звучат спокойно, но в каждом — стальной осколок. Радмин молчит. Конечно молчит. Уверен, он сам его прикарманил.
— Если ты не оденешься, мы пойдём так. — Леа скрещивает руки. Смотрит дерзко, глаза сверкают, губы сжаты.
И вот я не знаю, что хуже: показаться в Нижнем полуголым, как шлюха с красного квартала…Или в форме тех, кто жжёт людей за дурные мысли.
— Тц. — Улыбаюсь зубасто. Дерзко. Отпускаю полотенце.
Её взгляд опускается ниже. И остаётся там. Она не делает вид, что ей всё равно. Не отводит глаза. Просто принимает информацию. Как хищник — потенциал жертвы и по заинтересованому взгляду понимаю, что её устраивает, что она увидела.
Слишком поздно активируется её защитник. Неловко встаёт между нами, будто может что-то прикрыть. Слишком медленно, слишком поздно. Она уже всё увидела. И — приняла к сведению.
Не спеша натягиваю на себя штаны. Материал непривычно плотный, форма сидит как влитая. Видно, делали на совесть. Куртку оставляю расстёгнутой, принципиально — пусть виден ошейник, пусть видно, что это принуждение. Обувь оставили мою. Хоть кто-то сегодня проявил здравый смысл. Плащ? Да не дождутся.
Затягиваю шнурки, как вдруг чувствую, как чья-то рука сжимает плечо. Пальцы крепкие, масивные, прикладывают не малую силу. Чувствую гнев. Радмин. Подтягивает ближе, почти впечатывая меня в своё массивное тело.
— Если ты не перестанешь дурить, я сам тебя убью. — Шепчет, почти ласково, но голос дрожит от ярости. — И мне плевать, что скажет епископ.
Глаза его горят сквозь прорези маски. Как сталь, которая уже пылает в огне.
И я понимаю.
По уши. Он по уши влюблён.
Настолько, что ярость и обида выжирают его изнутри.
— Эй, малыш. — Шепчу в ответ, глядя ему в глаза, ухмыляясь. — Если тебе нужны уроки флирта, ты всегда можешь попросить меня. Я люблю помогать друзьям. Особенно таким безнадёжным, как ты.
Сдёргиваю его руку с плеча. Грубо, но не с вызовом — с презрением.
Поправляю куртку. Внутри уже зреет ещё один язвительный выпад, остроумный, как лезвие. Но я... Прикусываю язык.
Не потому, что испугался. А потому что знаю: хуже, чем мои слова — только его собственные мысли. Он сам себя сожрёт быстрее, чем я успею обратиться.
Разворачиваюсь и иду следом за девушкой, ловя последний взгляд его стальных глаз, полный боли, которую он не может признать.
Как романтично. Почти жаль.
Почти.
— Эй, красотка, куда идём? — спрашиваю, нагоняя её в широком коридоре.
— В Эдельвейс. — Отзывается резко. — Может, что-то вспомнишь. Или унюхаешь.
Даже не смотрит. Голос хлёсткий, шаги быстрые. Вся сжалась в сталь.
— По последнему пункту — к оборотням. Я не пёс.
Она останавливается так резко, что я едва не врезаюсь в неё. В одну секунду разворачивается и, прежде чем я соображаю, тянет меня за ошейник вниз. Металл впивается в кожу. Я чуть не падаю, но удерживаюсь, уставившись прямо в её сверкающие, серебряные глаза. Как стёкла, под которыми пылает ярость.