— Нет. Ты — пёс. Ручной. И будешь делать то, что я скажу. Ты. Это. Понял?!
Каждое слово — как удар. По самолюбию. По нутру. Голос вибрирует злостью. Настоящей, не театральной.
Да что ж ты такая злая? Как будто я сжёг её дом. Или кого-то в нём.
И вдруг — до меня доходит.
Кто-то из инквизитора Вагнера был для неё важен. Возможно, ближе, чем хотелось бы. И я это чувствую. Почти так же яросно как она.
И что хуже — она понимает, что до меня дошло.
Я не дергаюсь. Не начинаю юлить суетливо. Не обеляю себя. Просто говорю:
— Мне жаль. — Без фальши. Без наигранной жалости. Просто... как есть. Поднимаю руки — принимая капитуляцию.
Её взгляд всё ещё прожигает. Но теперь в нём есть пауза. Не прощение. Нет. Скорее — усталость. Или первая трещина в её стене которыми она себя окружила.
Она отворачивается. И молча идёт к двери.
Следую за ней. Радмин сзади молчит. Как тень.
Только ступив за порог, меня накрывает.
Не потому что свобода, а потому что это не тот город. Небо другое. Воздух чище. Улицы просторнее.
Верхний.
Солнце только начинает подниматься, мягкими щупальцами касается крыш и стен. И вдруг в груди что-то ломается. Как ржавый замок слетает с петель.
Делаю тяжёлый вдох. И ещё один.
Смотрю на свет, который не должен был увидеть.
И чувствую, как во мне начинает шевелиться настоящее сожаление.
Даже не за содеянное.
А за то, что раньше...
Почему, я не попал сюда раньше?
Глава 6
На переднее сиденье меня, разумеется, не пустили. Радмин лишь бросил короткий взгляд — и всё стало ясно. Пришлось довольствоваться задним. Впрочем, это лучше, чем снова оказаться лицом в обивке, как случалось раньше.
Я попытался разговорить сопровождающих — лениво, с привычной долей язвительности, — но мои слова упали в безмолвие. Ни поворота головы, ни кивка, даже брови не дрогнули. Будто я разговаривал с восковыми фигурами, а не с живыми людьми. Пришлось отвлечься на вид из окна.
Мы покидали частный сектор, если так можно назвать эти вылизанные до блеска улицы. Дом за домом — точёные виллы за высокими заборами, утопающие в аккуратных, словно выверенных по линейке, садах. Живые изгороди подстрижены как под ленейку, клумбы выложены в идеальные геометрические формы. Даже воздух казался отфильтрованным — чистым до неестественности, без запахов и без звуков. Ни пыли, ни насекомых, ни случайных прохожих.
Город раскрывался постепенно, будто кто-то разворачивал передо мной глянцевую панораму. Через полчаса мы добрались до внутренней черты, где нас встретил автоматизированный контрольно-пропускной пункт. Гладкие, белые, будто только что отполированные ворота с подсвеченными панелями. Камеры, сканеры, голосовой фильтр — ни единого охранника с оружием наготове, только машины, и от этого становилось ещё более неуютно.
Свет прошёлся по салону, заскользил по моему лицу. Я в ответ оскалился, из чистого упрямства. Однако никто не среагировал. Пропустили. Видимо, инквизиторская форма и правда работает лучше моих зубов.
А дальше — начался Верхний по-настоящему.
Гладкие проспекты, выложенные свежим асфальтом, широкие тротуары, по которым никто не ходит. Высотные здания — холодные, стеклянные, с фасадами, лишёнными излишеств. Ни лепнины, ни рекламы, ни вывесок. Лишь отражения неба в оконных панелях и тонкая вязь камер наблюдения по углам. Всё стерильно, точно город построили из медицинской стали и ледяного воздуха.
Редкие машины скользили по улицам почти бесшумно. Серые, белые, чёрные — как будто другие цвета тут просто запрещены. Ни одной царапины, ни одного жёлтого пятна, ни капли грязи. Даже колёса выглядели так, словно только что выехали из шоурума. Каждая машина стоила, как целый подъезд в Нижнем — я чувствовал это кожей, даже не зная точной цены этих железяк.
Людей почти не было. Они мелькали лишь на перекрёстках, по одному, в одинаковых пальто, с одинаковыми планшетами. И исчезали. Остальное — машины. Система. Механизм. Город, в котором нет места случайности. Всё заранее решено, посчитано, утверждено.
Иногда среди застроек появлялись парки. Редкие, геометрически вымеренные зелёные пятна. Там росли деревья с одинаковыми кронами, скамейки были выстроены по строгой оси, а дорожки чисты, как операционный стол. Ни бегунов, ни мам с колясками, ни стариков на лавочках. Только пустота. Слишком идеальная, чтобы быть живой.
Я не сразу понял, что меня угнетает. Не раздражение. А тишина. Пустота. Безразличие. Город, в котором нет запахов, не слышно голосов, не видно ни одной трещины — будто он не жил никогда. Не чувствовал. Поймал себя на том, что скучаю по гулу Нижнего. По крикам, по гари, по разбитым ступеням и ржавым трубам. Там было грязно — но там всё ещё теплилась жизнь.