А здесь — была только тень. Тень порядка. Тень силы. И хрупкий, почти неуловимый страх — не нарушить этот стеклянный покой.
— И тут всегда так? — лениво протягиваю, уставившись в однообразные фасады.
Спереди молчание. Только спустя пару секунд раздаётся голос Леи — неохотный, без особого интереса, будто я задал глупый вопрос.
— Что именно?
— Вот это всё. — Махаю рукой в сторону окна. — Даже плюнуть некуда.
— Это вы привыкли жить как свиньи. — В её голосе сквозит лёгкое отвращение. — В воспитанном обществе не требуется разрисовывать стены и нарушать порядки, что бы доказать что-то.
— Скучно…
Она не отвечает. Или не считает нужным.
Всё в Верхнем будто нарисовано одним серым карандашом: одинаковые дома, одинаковые окна, даже солнце здесь светит будто ровнее, правильнее, без лишней теплоты. Но, чёрт возьми, как же тут легко дышать. Воздух — чистый, лёгкий, даже сладковатый. Пахнет не выхлопами и пылью, как в Нижнем, а чем-то... как будто воздух фильтруют, прогоняют сквозь цветочные фильтры. Тошнотворно приятно.
Солнце уже встало высоко, рисуя чёткие тени от аккуратных зданий. Первое время я ещё пытался высматривать что-то интересное: вывеску, граффити, живого человека, не в сером. Хоть кого-то. Хоть что-то, что выбивается из общего строя. Не нашёл.
Опускаюсь на сиденье, вытягиваю ноги, скрещиваю руки на груди. В позе бунтаря, которому плевать, в чём он одет и кто его охраняет. Спиной упираюсь в дверцу. Ещё чуть-чуть — и можно задремать. Радмин за рулём едет на удивление плавно. Не трясёт. Почти не чувствуешь, как движется машина. Как будто и правда едешь по нарисованной дороге в нарисованном городе.
Возможно, кто-то назвал бы это место безопасным, цивилизованным, достойным. Я бы назвал его: мёртвым.
Тут не живут — тут существуют. Без шума, без запахов, без вкуса. Если Верхний — это образец правильного мира, то Нижний, со всеми своими плевками, криками, кровью и вонью — это его живая тень. И я, кажется, знаю, где моё место.
Я открыл глаза в тот момент, когда машина резко дёрнулась и остановилась. Сон мигом улетучился. За окном мир сменился — словно кто-то выдрал яркую страницу и вставил вместо неё выцветшую.
Мы достигли границы между Верхним и Нижним. Контраст оказался таким резким, будто кто-то провёл ножом по холсту. Ещё недавно — зелень, ровные аллеи, чистота. А теперь — пыльные кусты, редкая, болезненная растительность, перекошенные заборы и постройки, словно века стояли на сквозняке.
Зелёный цвет исчез, выгорел. Оставалась лишь жухлая охра и тусклая серая мозаика пыльной земли. Деревья? Пару кривых силуэтов, скорее напоминающих останки. Солнце, ещё недавно слепившее лицо, исчезло где-то за тяжёлыми облаками. Свет погас. И небо стало будто потолком бетонной камеры.
В воздухе чувствовалась плотность. Даже сквозь закрытые окна ощущался этот знакомый привкус — пыль, сажа, что-то гнилое на задворках. Раньше я считал это родным запахом. Сейчас... сейчас после Верхнего он бил в грудь тяжестью. Непривычно. Вдох полной грудью оказался испытанием — лёгкие сразу захотели кашлять, но я удержался.
На границе охрана — броня, автоматы, лица, выточенные из камня. Но нас пропустили без лишних слов. Как будто знали, кто едет.
Остаток пути прошёл быстро.
И вот — Эдельвейс. Старое, мрачное здание, несущее на себе всю тяжесть своей истории. Света в окнах нет — будто место вымерло. Но у входа уже дежурит инквизиция. Стоят, как памятники. Неподвижные. Знают, кто приехал. И зачем.
Шаг за шагом, я иду за своими новыми нанимателями. Камни под ногами скрипят. Ветер несёт запах гнили и сырости. Внутри всё сжимается. Это место давит. Оно дышит тяжело. Оно помнит.
Один из охранников смотрит на меня с нескрываемым презрением. На мгновение наши взгляды встречаются. Я рычу. Глухо, не громко, но достаточно. Он делает шаг назад — почти незаметно, но я вижу. Победа? Мелкая, но сладкая. Усмехаюсь.
И тут же стираю эту усмешку с лица, когда ловлю на себе взгляд Леи. Недовольный, колючий, без капли терпения.
Чёрт, даже пошутить нельзя.
В зале, где вчера всё утонуло в мясной бойне, не осталось ни единого тела. Всё вынесли — аккуратно, как будто вычищали следы ритуала. Только кровь. Кровь осталась. Она застыла тёмными реками, растрескавшимися в сухих завитках. Её не тронули. Не отмыли.