— А ты умеешь вовремя появляться, — процедил он.
— Это единственное, что у меня хорошо получается. — Снова та же улыбка, но в ней — усталость. — Поверь, я бы предпочёл быть где угодно, только не в этом костюме, не здесь и не перед тобой. Но у нас, похоже, снова общий враг.
— Ах ты, сука инквизиторская! — рычит Угъян, и в следующий миг в мою сторону летит огненный шар.
Успеваю отскочить, но пламя цепляет край плаща. Всполохи хватаются за ткань, как живые, алчные языки огня. С руганью сбиваю пламя ладонями. Вот почему я ненавижу лишние тряпки. Красиво, конечно, эффектно. Но толку от них?
— Угъян, угомонись! — повышаю голос, вновь уворачиваясь от удара. Он не слушает. В его глазах — только жар ненависти, пепел боли и адское пламя упрямства. Он не остановится.
Очередная атака — и я перехватываю его руку. Кисть обжигающе горячая, огонь вырывается в сторону, но я дёргаю его на себя, делаю шаг вбок и резким движением завожу руку за спину. Другой рукой зажимаю горло, чуть сдавливая кадык.
Тело под ладонью пылает, будто печь, но я не отпускаю.
— Стоять. — рычу сквозь зубы.
Вокруг нас мгновенно появляется оружие. Щёлкают предохранители, нацеленные взгляды прожигают меня насквозь. Руки держащих оружие не дрожат. Они бы стреляли без колебаний, если бы не заслонивший меня командир.
— Успокойся, Угъян, — шепчу ему в ухо, тихо, но достаточно ясно. — Я не враг. Я не предавал вас. Я пришёл, чтобы поговорить. Мы оба хотим одного — чтобы этот кошмар закончился. Прошу тебя... не рви горячку.
Мой голос — не звучит как угроза. Он тёплый, чуть охрипший, будто успокаивающий пса, что вот-вот сорвётся с цепи.
Мгновение повисает тишина. Только тяжёлое дыхание, жар кожи и ощущение, что вся эта сцена — тонкая плёнка льда над кипящей водой.
— Ты должен был сдохнуть! — прошипел он, извиваясь в моих руках. — Как и двенадцать моих!
Он не сдавался, изнутри пылал, словно раскалённый уголь. Тело становилось всё горячее — кожа под ладонями трещала от жара, будто я пытался удержать кусок расплавленного металла. В какой-то момент я не выдержал — пальцы разжались сами собой.
Отступил, судорожно дуя на ладони. Кожа на них покраснела, начала волдырится. И именно в этот миг Угъян, не теряя ни секунды, со всей силы ударил кулаком мне в лицо.
Меня швырнуло вбок — я налетел спиной на край дивана, ударился так, что на мгновение потерял дыхание. В груди — оглушительный глухой гул, в голове — пульсирует болью, и вместе с ней вспыхивает ярость.
Глаза заполыхали алым, клыки вышли из укрытия, когти начали прорезаться — тело уже готово сорваться, выплеснуть наружу моё настоящее.
Но — щелчок и острый импульс. Боль.
Вся ярость схлопывается, как вспоротый пузырь.
Тело судорожно дёргается, всё внутри сводит от очередного удара энергии. Инквизиторский ошейник не даёт мне выйти за пределы человеческого. Чёртова инквизиция и их хреновы технологии.
Стою на коленях, тяжело дыша, когда Угъян подходит ближе. Он уже не кипит — его злость, будто пролитый бензин, почти выгорела. Хватает меня за ошейник, грубо подтягивает к себе, заставляя встать на ноги.
— Что это за дерьмо? — спрашивает он, разглядывая конструкцию с брезгливым подозрением.
Металлическое кольцо, с полупрозрачным гравированным клеймом и лёгкими отблесками магии — инквизиторская метка. Сдерживающее устройство. Клетка на шее.
Я смотрю ему в глаза. Спокойно. Чуть усмехаясь.
— Это то, что оставляет меня в живых. — Лгу легко, даже с оттенком гордости в голосе.
Он ничего не должен знать. Ни про контракт, ни про то, что я стал их псом. Пусть думает, что меня просто держат в живых — это лучше, чем правда.
Какое-то время он молча рассматривает артефакт на моей шее — руны, вплавленные в металл, мерцают холодным светом. Его взгляд — прищуренный, скептичный. Будто он пытается разгадать не только устройство, но и как оно работает.
Наконец, он отпускает ошейник. Его пальцы, горячие и сухие, оставляют на моей коже слабый след тепла. Гнев уходит из него, как выдыхаемый дым — остаётся только раздражение, тяжёлая неприязнь, намертво въевшаяся в голос.
Чудесно. Лучше уж так, чем горящий кулак в лицо.
— Угъян, — начинаю я ровно, не давая эмоциям прорваться наружу, — я пришёл сразу, как только появилась возможность. Я ничего не помню с того момента, как очищённая вырубила меня. Что произошло в Эдельвейсе?