Ты не идёшь к Искарам с чистыми мыслями. Особенно если не хочешь, чтобы в этих мыслях покопались. Вампиры у них — как хирурги чужих воспоминаний. Инквизиторов они не читают — те напичканы блоками. А вот меня — пожалуйста. Так что приходится вот так... притуплять. Делать туман гуще.
Пьяненький разум — это не слабость. Это броня.
— Ты больной? — вырывается у него. — Они же вас на пушечный выстрел не подпустят после... вчерашнего.
Он поник. Даже не нужно вчитываться в эмоции — по нему видно: он кого-то в той заварушке потерял.
— Это уже наши заботы, — говорю я спокойно, но напористо. — Нам надо к ним попасть. Ну так что, поможешь?
Чуть подаюсь вперёд, прибавляя в голосе мягкости и включаю всю ту обольстительность, что позволяет физиономия. Пусть думает, что у него есть выбор. На самом деле — нет.
Он мнётся. Долго. Перебирает глазами лица, сцены в голове, прошлое и страхи. Потом сдаётся:
— Сейчас бесполезно туда идти. Верхушка ушла за Грань. Сразу после того, как они вернулись... — взгляд его метнулся к инквизиторам и сразу оборвался.
— Когда вернутся? — спрашивает Леа с нажимом.
— Завтра, наверное. Мне откуда знать? — он бурчит, в голосе раздражение, будто сам себя упрекает за неосведомлённость. Затем взгляд падает на бутылку пива, которую бармен не спеша поставил перед ним. — Но могу узнать...
Он произносит это как одолжение, но слышу между строк: он хочет помочь. Может быть — от страха, может — по старой памяти, а может, просто оттого, что чувствует: этот замес не обойдёт стороной никого.
Наклоняюсь ближе. Настолько, что Евар рефлекторно хватается за бутылку и делает глоток — будто отсекает разговор. Но голос у меня мягкий, почти ласковый:
— Ты меня очень выручишь.
Встаю из-за стола, чувствую, как алкоголь приятно расплылся по телу. Расслабило. Пожалуй, не зря кидал в себя вискарём.
И тут Леа, как всегда не вовремя:
— Мы не можем столько ждать! — говорит резко, в полный голос. Соседние столики оборачиваются и напрягает.
Евар поворачивает к ней лицо и бросает сухо, почти со скукой:
— Хотите идти — флаг в руки. Там всё равно сейчас пусто. Идите, сдохните быстрее.
От его слов слегка подмерзаю внутри. Ни злости, ни страха — только равнодушие. Он просто не верит, что у нас есть шанс.
— Во сколько будет информация? — спрашиваю, роясь в карманах. Кошель остался в моей старой куртке. Ну конечно. Косой взгляд на Радмина, и у меня сама собой появляется довольная ухмылка: не я платить буду. Приятно.
Евар ненадолго задумывается. Ответ у него, как и всё в этом баре, скользкий:
— Где-то после пяти утра.
Он бросает взгляд на инквизиторов, и я чувствую, как в воздухе повисает молчаливая оговорка. Вроде того, что: «не всё, что происходит в это время, вам нужно знать». Что-то явно нелегальное. Или просто... грязное. Нижний квартал, как-никак.
Глава 10
— Как что? — Голос её ровный, даже скучающий. Она не поднимает головы, скользит пальцем по экрану телефона, будто я спросил о какой-то ереси, а не о том, что может стоить ей жизни. — Через четыре часа отправимся с Искарам. Надо выяснить, что с Вагнером.
Закипаю.
— Да не об этом! — голос срывается. — С твоей силой что?!
На миг в ней что-то трескается. Брови взмывают вверх, взгляд — в сторону Радмина.
Он сидит у её ног, как преданный пёс, и в ту же секунду опускает голову, будто словил пощёчину. Виноват.
— Да, он мне рассказал.
Резко срываюсь с кровати, иду к ним. Надо быть ближе. Надо видеть, не просто слышать. С каждой секундой внутри гулко нарастает злость.
— Тебя это волновать не должно, — говорит она, не отводя взгляда от экрана. — Сейчас главное — Вагнер ван Тюрр.
— То есть мне должно быть наплевать?! — я рычу, как зверь, который не может выбраться с клетки, в которой горит огонь. — Ты ведь умрёшь. Ты правда так спокойно принимаешь смерть?
Сдавшись она всё-таки поднимает на меня взгляд. И это не вызов. И не защита. Это что-то пугающее — тишина внутри живого человека. Как будто она уже простилась с собой и просто ждёт, когда придёт судный час.
— Не драматизируй, — бросает она, и вот тут голос её дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но я это уловил.
Подхожу ближе, шаг за шагом сжигая то хрупкое расстояние, что ещё держит нас в рамках приличия. Радмину приходится встать, отступить — его тело между нами, как щит, но я его игнорирую.
— Очнись уже, — бормочу, трясу её за плечи. Не сильно, но достаточно, чтобы встряхнуть. Чтобы достучаться.
Она хмурится. Резко сбрасывает мои руки, как будто они грязные.
— Не забывайся. Это ничего не значило. Понял?!
В голосе ни боли, ни ярости — однин холод. Только вот глаза её предательски блестят, и я замечаю, как она дышит — тяжело, через силу. Словно каждое слово ей даётся сквозь удушье.