Кровь, тёплая и липкая, потекла вниз, оставляя тёмный след, словно роспись её гнева.
Она не кричала. Не металась. Но я чувствовал всё — её пренебрежение, ярость, её внутреннее смятение, которое она пыталась скрыть за ледяной маской контроля.
Молчаливое обвинение.
Как будто я не просто перешёл черту — я разрушил что-то, что никогда не должно было быть тронутым.
— Мне следовало добить тебя, когда у меня была такая возможность, — сказала она спокойно, но в её голосе плескалось слишком много боли, чтобы поверить в это равнодушие.
Она резко выдернула клинок, и кровь брызнула, окатив воздух тёплым паром. Остриё меча зловеще сверкнуло в её руке, словно в подтверждение сказанного. Она стряхнула с него кровь одним точным движением, как будто счищала с себя последнюю каплю сожаления.
И тут её голос прозвучал вновь, как удар колокола:
— На колени.
Внутри всё сжалось. Команда была короткой, но пронизывающей до костей. Я почувствовал, как мышцы теряют волю, как суставы подламываются, и тело, не спрашивая меня, медленно опускается вниз. Колени гулко ударяются о пол. Стою на них, будто приговорённый, загнанный, лишённый даже возможности бороться.
Она подчинила не только тело — она сломала что-то в глубине. То, чему я не мог противиться.
Боковым зрением заметил: маска Радмина треснула, теперь её часть слетела, обнажив половину его лица. Он прижимал обломок к щеке, словно надеясь, что это поможет собрать из обломков не только маску, но и достоинство. По каплям крови, стекающим по его подбородку, стало ясно — треснула не только маска. Нос был сломан, я не ошибся тогда. Впрочем, по выражению его глаз было видно: он сам до конца не осознаёт, что произошло. Удивление, тревога, внутренний надлом. Его взгляд метался — от меня к ней и обратно — как у зверя, который впервые увидел, как быстро всё может измениться.
Леа, не говоря ни слова, медленно убирает клинок в ножны, будто больше не считает меня угрозой. Или просто не считается — вовсе. Поворачивается к Радмину и приближается к нему. Не вижу их лиц, не слышу слов — их нет. Но по напряжённой тишине, по тому, как она осторожно касается его плеча, понимаю: она проверяет, в порядке ли он.
Их молчание гулко отдаётся в пространстве, как набат. Потом они оба уходят — скрываются в ванной, за закрытой дверью, и я остаюсь… один. На коленях. Словно закопанный в этот момент по самую шею.
Попробовал пошевелиться — ничего. Пальцы не слушаются, мышцы будто парализованы. Меня словно замуровали в собственном теле. В голове осталась только злость — на себя, на неё, на то, что позволил моменту затуманить разум. Прекрасный миг, который должен был быть ничем — стал моим проклятием. Я был идиотом. Повёлся на сладкий взгляд, на тепло чужого тела, вместо того чтобы держаться подальше от этого ледяного болота.
Пытаюсь снова сосредоточиться, уйти в себя, выстроить цепь мыслей, которые помогли бы выбраться… но всё сводилось к одному: я проиграл.
Дверь ванной открылась, и я машинально вскинул взгляд. Они вернулись. Первым вышел Радмин. Без маски. Теперь он казался другим. Уязвимым. Но всё равно сильным. На носу — широкий пластырь, перекрывший место удара. Лицо его было моложе, чем я ожидал. Лет двадцать, не больше. Ни тени щетины, гладкая кожа, чуть загорелая, с тепловатым золотистым оттенком. Черты лица — острые, почти резкие. А губы… чересчур полные, непривычно живые на фоне всей его сдержанности. И, наконец, глаза. Серебристые. Блестящие. Отражающие холод и солнце одновременно.
Он смотрел на меня не как на врага. Не как на друга. Как будто не знал, как теперь ко мне относиться.
За парнем, громко ступая каблуками вышла она. Та самая — инквизиторская дрянь. Мелкая, холодная, чужая до боли.
Шлюха.
Мысль пронеслась в голове с такой яркостью, будто вырывалась наружу — но она уже смотрела на меня так, словно услышала.
— Тебе идёт быть послушной псиной, — произнесла она, словно с усмешкой. И эта усмешка не требовала движения губ.
Я хотел нахмуриться. Хотел рявкнуть, зарычать, плеваться злостью. Но лицо оставалось безучастным. Голос — мёртвым. Я был внутри, а тело — как кукла на нитях, чьим кукловодом стала она.
— Как было бы проще, будь ты всегда таким покладистым, как сейчас, — добавила она и, не глядя, швырнула в меня скомканную одежду. — Одевайся.