Шмотки — ещё влажные — ударились о грудь и соскользнули вниз. Я даже не подумал поймать их. Просто наклонился, поднял, и стал машинально одеваться. Движения резкие, не мои. Пальцы дрожали от гнева. Но я не мог даже взглянуть в сторону, которая не была ей угодна.
Через пару минут стоял у дивана, одетый, но опустошённый. Пахло сыростью, кровью, и какой-то солоноватой безысходностью.
Она шагала по комнате, с одного края в другой, будто сама не знала, что с этим делать. Каждое её движение несло напряжение — в сжатых пальцах, в резких поворотах головы, в том, как каблуки стучали по полу, будто молот по железу.
Наконец, остановилась. Взгляд, холодный как металл, впился в меня.
— Как ты уже понял, — начала она, почти лениво, но с каплей издёвки, — ты больше не в состоянии причинить вред инквизитору.
Она сделала паузу. В уголках её глаз блеснуло что-то... отнюдь не сострадание.
— И теперь ты обязан подчиняться моим приказам.
Молчание повисло в воздухе, а потом — последняя капля:
— Мы не были уверены, как пройдёт привязка. Поэтому решили оставить её на крайний случай.
Вот он, последний гвоздь. Привязка. Колдовство, или что-то похуже. Что-то, что сделало меня её марионеткой. Привязка, которую они держали наготове — как петлю на шею, до нужного момента.
Подождите-ка…
Мозг, будто вынырнув из тумана, цепляется за внезапную мысль. Всё встаёт на свои места, как осколки зеркала, что долго не складывались в отражение.
Она знала. С самого начала.
Каждое её движение, каждый взгляд, даже отсутствие протеста — всё это было игрой. Провокацией. Манипуляцией. Не случайностью, не слабостью — расчётом. Она не возмущалась, потому, что хотела этого. Нет — потому что нужно было, чтобы это случилось.
И, будто угадав мои мысли, она вдруг поворачивается ко мне и произносит без тени колебания:
— Опережаю твой вопрос. Почему именно сейчас? Почему не раньше или позже? — Она делает шаг вперёд, останавливается так, будто ей приятно наблюдать за моим бешеным безмолвием. — Потому, что ты слишком нестабилен. Возомнил о себе слишком многое. И чтобы держать тебя в узде, я решила рискнуть. Сделать ставку на то, что ты сорвёшься.
Пауза. Усмешка.
— И, как показала практика, не зря. В Инквизиции теперь будет свой ручной Клеймер.
Холод. Лёд. Внутри всё сжимается.
Я бы вцепился в её горло прямо сейчас, вонзил бы когти, разорвал трахею — почувствовал бы, как её дыхание захлёбывается в собственной крови.
Пара метров.
Всего-то.
Ну же…
Всего пара шагов — и она больше не сможет командовать мной.
Ну же!
Тянусь внутренне, всем существом, но тело не подчиняется. Остаюсь стоять, застыв, скованный её приказом, как кукла с оборванной волей. Только глаза горят — ненавистью, болью, предательством.
Она же смотрит, будто это доставляет ей удовольствие. Как кошка, наблюдающая за пойманной мышью, что ещё дёргается, но уже никуда не денется.
— Время, — произносит она сухо, не поднимая глаз от экрана телефона. В её голосе нет ни тени волнения. Только деловой холод, будто просто перечитывает инструкции.
Она делает шаг ближе и смотрит прямо в лицо.
— Вот тебе приказ: ты не имеешь права вредить инквизиторам. Понял?
Я не успеваю даже открыть рот, чтобы задать вопрос, как моё собственное тело — предатель — отвечает вместо меня.
— Понял.
Чёрт. Сука. Как же я попал…
Чувствую, как гнев клубится где-то внутри, горячий, кислотный, но не может прорваться наружу. Как будто горло плотно затянуто петлёй.
Она приближается ко мне. Неспешно, с той самой грацией, что всегда казалась границей между властью и притворной мягкостью. Прикасается к ошейнику. Мгновение — и тот щёлкает, падая в её ладони. Хрупкий, почти игрушечный, но я знаю, какую силу он в себе носит.
Она вертит его в руках, будто обдумывает что-то. А затем, глядя мне в глаза, говорит второе:
— Следующий приказ: ты оберегаешь мою жизнь… и жизнь Радмина.
Снова моё тело реагирует первым.
— Оберегаю твою жизнь и жизнь Радмина.
Проклятье.
Это как будто заклинание, от которого нельзя увернуться. Слова срываются с губ не по воле, а как по инструкции. Как будто я — механизм, и кто-то нашёл к нему код.
Её взгляд на мгновение загорается — возможно, от удовлетворения. Возможно, от любопытства. Она не говорит больше ни слова. Видимо, на этом сегодня хватит.
Но я уже не чувствую к ней ничего. Ни сочувствия. Ни вины. Ни желания спасти.
Только отвращение. И страх — не за себя. За то, кем я становлюсь.
В голове вихрь.
Как выбраться из этого? Как разорвать привязку?
Первая мысль — заставить её умереть. Но не моей рукой, раз уж это невозможно. Может, создать условия, в которых она не выживет.