— Это не я, — тихо, но чётко произнёс, качнув головой.
Слова — почти как извинение, но на деле — заявка на право.
— Но раз уж так получилось, — я передвинул руки, крепче прижимая его к себе, — я согласен его забрать.
Рывок вперёд, вложив в этот спринт всю силу, что только мог выжать из собственного тела. Нужно было проскочить. Просто проскочить мимо. Быстрее страха, быстрее рёва, быстрее собственного биения сердца.
Почти получилось.
Что-то холодное и цепкое схватило меня за лодыжку.
В следующий миг — небо и стены поменялись местами. Моё тело, словно тряпичную куклу, швырнуло через весь зал. Я не летел — меня метнули, как испорченную вещь.
Бок врезался в стену с глухим хрустом, воздух вышибло из лёгких, и я почувствовал, как пальцы разжимаются, не слушаясь воли. Камень поддался удару, несколько кирпичей высыпали из стены, накрыв нас мелкой пылью. В ушах стоял звон, всё вокруг плавало, будто мир стал мягким и зыбким.
Открыв глаза, я понял, что придавил Вагнера собой. Он зашипел от боли, морщась — но всё ещё живой.
И тут…
В голове мелькнула мысль.
Дикая. Безумная. Но ясная, как никогда.
Лоб в лоб — мне его не одолеть. Не на равных. Но если обмануть. Если вывернуть правила.
Я взглянул в глаза священнику, и впервые почувствовал, что он понимает меньше, чем я. Он был светом, верой — а я, нечто иное. Но сейчас… мы оба были инструментами. Я — тот, кто может бить. Он — тот, кто питает светом.
— Прости… — прошептал я.
Не дал ему опомниться. Вонзил клыки в его плечо, глубоко, точно. Не стремился убить. Лишь вкусить крови. Столько, сколько нужно.
Боль взорвалась внутри меня. Будто я впустил в себя не кровь, а раскалённую сталь, серебро, небесный огонь. Жгло каждую жилу, каждую клетку. Пелена застилала глаза, мир дрожал, но… я держался.
Держался.
Что-то древнее во мне заскрежетало, проснулось, заговорило. Мир перестал казаться тёмным.
Я чувствовал — его кровь была не просто светом. Она была ВЕРОЙ. Живой. Пульсирующей. Упрямой. Она заполняла пустоты во мне, которые я даже не знал, что есть.
И страх исчез.
Дёрнул его за собой, резко, почти инстинктивно, отпрыгивая от нового удара. Существо ударило — мимо. Я успел увести нас за миг до гибели.
И в этом грохочущем мраке, внутри меня пульсировала ясность. Я больше не дрожал и не было страха.
И пусть я всё ещё зверь — но теперь у меня была вера. Не моя. Его.
Я расхохотался. Громко. Истерично.
Не от радости — от осознания, насколько всё это абсурдно. Полудемон, напоённый верой во Всевышнего. Похоже на начало плохой шутки. Или конца очень странной жизни.
Отпрыгнул к Маву, почти соскальзывая по разбитому полу, и вручил ему едва живого Вагнера. Его ноги подкашивались, глаза стекленели. Я вложил в его ладонь то, что ещё недавно билось под рёбрами Ангидa — сердце. На нём уже была частица моей крови.
— За пределы! Пошли прочь! — Выплюнул я, не вдаваясь в объяснения.
Времени на разговоры не было. У нас был единственный шанс — и он был не мой.
Разворот. Вздох.
И — удар.
Огромная лапа демона с рёвом обрушилась на меня.
Я успел — схватил его за запястье, сдерживая удар. Когти остановились в паре сантиметров от моего лица. Мир задрожал под моими ногами — пол ушёл вниз, будто я стоял на льду, что начал трескаться. Мои ноги ушли на несколько сантиметров под пол, ломая плиты под силой.
Извернулся, после того, как сила удара прошла и когтями прошёлся по его ноге — звук напомнил скрежет по камню. Только одна тонкая полоса крови, как царапина от кошки на броне.
— Чёрт…
Слишком крепкий и бронированый. Просто так не убьёшь.
Отпрыгнул в сторону, надеясь увлечь его за собой, прочь от Мава с Вагнером. Ставка сыграла: он двинулся за мной, рыкнул — и в его чёрных глазах читался голод.
Голод не по плоти.
По силе. По борьбе.
Так и оказалось, я был слаще слабых существ, а значит ему пользы от меня будет больше. Значит, я — его цель.
Что ж… попробуем продержаться.
Я снова засмеялся — громко, хрипло, почти с надрывом. В груди гремела истерика, адреналин в кровь поступал, как кипяток в стеклянный сосуд.
Он рыкнул в ответ. Мир задрожал. Мы начали наш танец.
Я уклонялся, нырял, прыгал, крутился, скользил по обломкам. Иногда успевал — иногда когти или хвост всё-таки задевали, оставляя горячие полосы боли по коже.
Мои когти?
Они оставляли на его теле следы. Но не шрамы. Не настоящие раны. Мелкие царапины на гигантской машине смерти.
Сколько времени длился этот танец — я не знал.
Может, минуты. Может, вечность.
Сила убывала.
Вера, наполнившая меня прежде, уже таяла, будто я горел изнутри и выжигал собственные резервы.