Когда Октавий ван Тюрр, величественный, ледяной и бесконечно усталый, заговорил о привязке — я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось. Я не хотела этого. Потому что знала: привязка — это не договор. Это не союз. Это впустить в себя кого-то. Это снять доспехи. Расстегнуть кожу. Отдать не только магию, но и уязвимость. А я не хотела быть уязвимой. Особенно для кого-то, кого считали полукровкой, клеймом из Нижнего Круга. Я не хотела его внутри.
Но приказ был отдан. И мне осталась только вера. Вера в то, что я справлюсь. Вера в то, что ван Тюрр, действует на несколько шагов впереди и видит от такого союза что-то серьёзное.
Я пыталась. Боги, как я пыталась. Я становилась лучше. Быстрее. Холоднее. Читала священные тексты до изнеможения. Изгоняла тварей, чья сущность была мне ближе, чем любая молитва. Я училась молчать, когда хотелось кричать. Носила её форму, её стиль, её вырез на мантии, потому что он смотрел на неё иначе. Он смотрел на неё. А на меня — только тогда, когда был вынужден.
Но я всё равно оставалась другой. Подобием. Отражением в тусклом зеркале. Он не любил меня. Он спас меня, потому что это было её последним желанием.
Я — память. Обязанность. Бремя.
И когда я поняла, что добром, праведностью, кротким послушанием мне не заполучить его взгляд, не добиться его тепла, я пошла наперекор.
Сломала постулаты. Нарушила клятвы. Сделала больно другим — чтобы доказать, что могу. Что я не она. Что я — больше, чем он думает.
Он и этого не заметил.
Он всегда был против методов Инквизиции.
Не громогласно — нет, он не был из тех, кто орёт свои манифесты посреди Храма. Он воевал словами, бросал вызов системе напрямую. Он просто... молчал тогда, когда от него ждали фанатичной ярости. Отворачивался, когда мы зачитывали приговоры, слишком тщательно вылизанные чиновничьей рукой. Не поднимал руку, когда огонь очищения должен был вспыхнуть.
Он был камнем среди лавины. Один. Твёрдый. Неизменный. И бесконечно раздражающий.
Между церковью и Верхним Порядком Прелата всегда тянулась тонкая, липкая нить недоверия. Прозрачная, как паутина, но натянутая до скрипа. Они жили бок о бок — политики и святые, — но каждый шаг напоминал танец с кинжалами. Вера давно уступила место выгоде. Алтари стали витринами, молитвы — декларациями, очищения — удобной метлой. Всё, что когда-то касалось святости, теперь касалось только контроля.
Снаружи всё выглядело единым. Но внутри — это было клубище змеей, у которых слишком острые зубы, и ни одна не хотела делиться властью. Они не ждали чуда. Они не искали Истины. Они искали выгоду.
Во главе всего стоял он — Понтифик. Верховный голос, якобы избранный самим Светом. Он диктовал, во что верить, как говорить, кому молиться и кого уничтожать. Он не был святым. Он был диктатором в ризе, и его слово стало законом для всех ниже.
Следом шёл мой отец. Перфект Алексан. Холодный, как заточенный клинок. Стратег. Карающий ангел, если верить священным хроникам. Только вместо крыльев у него был клинок, а вместо святости — безупречная политическая репутация. Он не вел дела — он вершил. Его работа заключалась не в вопросах, а в приговорах. Именно его длань срывала последние исповеди с губ грешников. Именно он командовал отрядами, которые устраивали очищения целых кварталов, выжигая «греховную кровь» вместе с камнем и детьми.
А потом — шли мы. Инквизиция. Слепая. Послушная. Те, кто действительно верили. Молодые. Жестокие. Исполненные ревности к власти, которой нам никогда не достичь. Мы не вершили политику. Мы исполняли волю. Мы жгли, карали, допрашивали, не зная, кто и зачем прислал нам указ. Мы — орудие. Обрядовое мясо.
Но именно среди них я чувствовала себя живой. Именно среди обычных священников, тех, кого мы называли «низшими», я впервые почувствовала, что могу изменить хоть что-то. Не просто следовать указам и рвать глотки тем, кого вчера называла братом по вере. Не просто переписывать личности, выжигая грех вместе с сердцем. Не становиться машиной. Не быть тенью отцовской воли.
Я хотела карать по-настоящему. Тех, кто по ту сторону черты. Тех, кто убивает ради удовольствия. Не запятнанных. Не «опасных». А злых. Я хотела быть дланью, что бьёт не за веру, а за правду. Рукой, что не боится запачкаться. Рукой, что не прячет оскалы под мантиями.
Но всё, что мне оставалось — это роль. Вечная дочь. Вечная послушница. Вечная пешка.
Поэтому, когда я после обучения объявила, что хочу стать инквизитором, — во мне сперва усомнились. Пытались отговорить, уговаривали, убеждали, что мне не место в этой роли, что я слишком... ценна. Не сказали «слаба», нет. Они боялись за свою куклу, за дочь Перфекта, которую удобнее видеть в белоснежных одеждах храмовницы, чем в кожаных наплечниках и с клинком, залитым кровью. Но когда поняли, насколько безумно я стою на своём, насколько упрямо горит во мне этот мрак — сдались. Не сдались — уступили. И, конечно, приставили ко мне няньку.