Тогда он был мальчишкой. Радмин. Всего лишь верный пёс моего отца, служащий в Дланях, но с приличным рангом — две звезды, не шутка. Он и раньше мелькал в стенах дома, но теперь стал моим телохранителем. Моей тенью. Моим ножом и щитом. Я — не замечала его, он — не отставал ни на шаг. Пять лет. Пять длинных лет. Он был рядом, всегда. Смотрел, молчал, слушал, выполнял. И я не заметила, в какой именно момент этот мальчишка перестал быть мальчишкой. Когда плечи стали шире. Когда взгляд стал резче. Когда он начал бросать слова не шёпотом, а с вызовом. А может, это я не хотела замечать.
Только с появлением Аарана всё изменилось. Стоило ему начать задавать нелепые вопросы, задавать мне вопросы, которые никто не смел произносить вслух — как будто я вдруг увидела Радмина заново. Не как оружие, не как молчаливую тень. А как мужчину. Ревнивого. Влюблённого. Горящего, как уголь под дождём. Его взгляды, его вспышки, когда кто-то приближался ко мне, его взрывная ярость, когда речь заходила о моей безопасности — всё это раньше казалось... привычным. Теплом комнаты. А теперь оно обжигало.
Наши отношения будто треснули — и из трещины полезло что-то неудобное. Не то, что вписывается в доктрину.
И как бы я ни старалась сохранять прежнюю холодность, я тоже изменилась. Ощутила. Не разумом — телом. Взглядом. Тонким, едва уловимым магнитом внутри. Это было непривычно, неуместно. Мне не положено было так чувствовать.
Я не потеряла силу полностью. Но она стала ускользать. Мои молитвы стали тоньше, слабее. Мои заклятия — менее точными. Что-то внутри будто сломалось. В Академии нам тысячу раз повторяли: целомудрие — основа силы. Чем чище твои помыслы, тем ближе ты к Великому. Тем легче через тебя проходит поток.
Но вот я. Я, жаждущая запятнать себя. Понимающая, что хочу чувствовать руками, а не словами. Я не рассыпалась в прах. Сила — осталась. Тусклая, но живая. И это стало ещё страшнее.
Неужели нас снова обманули? Ещё один закон, который говорит не всю правду? Или, может, истина сложнее, чем чернила на свитке?
Иногда мне хочется сбежать в Хорус. Закрыться в храме, затвориться, молиться до изнеможения. Очиститься. Вернуться к тому, кем была. Но в глубине... я не уверена, что хочу. Мне любопытно. Мне жутко. И от этого приятно.
Если я буду молиться денно и нощно — вернётся ли моя прежняя мощь? Или этот целибат — всего лишь миф, удобная узда, накинутая на таких, как я?
Возможно, истина в том, что не целомудрие даёт силу.
В груди вновь стало тяжело, будто кто-то вложил туда раскалённый камень и сдавил его стальными пальцами. Я резко сжала кулаки, стараясь удержать дыхание, но всё равно выдала себя. Радмин, сидящий рядом за рулём, сразу повернул голову, его внимание как лезвие — мгновенное и острое. Я почувствовала его взгляд на себе, ощутила его кожей, будто прикосновение. По позвоночнику прошёл короткий, колючий ток. Раньше он не смотрел на меня так. Раньше его глаза были пустыми, холодными, дисциплинированными — как и его слова, как и его прикосновения. Теперь же он смотрел как мужчина, а не как тень, приставленная отцом. Глаза те же, но в них появилась глубина. Вес. Претензия..
А я... я вспоминала губы клеймора.
Проклятье. Те губы, которые скользили по моей коже, оставляя пульсирующие ожоги; те пальцы, что пробуждали внутри меня то, о чём раньше я только слышала в приглушённых разговорах девиц или читала в запрещённых книгах. Мне казалось, я знаю, что такое близость. Слушала и читала. Но нет. Пока твои ноги не подкашиваются не от усталости, а от перенасыщения, ты не понимаешь, что это такое. Это было больно, да. Жестоко. Как после изнурительной тренировки, когда мышцы дрожат и отказываются подчиняться. Но это было живо. Так живо, как ничто другое до этого.
Леа. Стоп. Это не должно иметь значения. Это была необходимость. Жертва ради цели. Цена за спасение Вагнера. Так бывает. Всё. Это не должно повториться. Не повторится. Поняла?
Заставила себя сосредоточиться, втянула воздух и выгнала из легких тяжесть, как пепел сожжённых мыслей. Но внутри всё равно зудело. Под кожей, под рёбрами, под ключицами. Его боль отзывалась во мне волнами, как колокол за стенами монастыря. Его страх. Его ярость. Его влечение. Это была привязка, я знала. Меня предупреждали. Она связывает. Ведущий чувствует ведомого, ведомый — ведущего. И если не остановить это вовремя, связь может сожрать.