Когда Октавий ван Тюрр впервые заговорил о привязке, я была против. Не потому что боялась. Я не хотела впускать кого-то в себя. Не тело — сознание. Я не хотела, чтобы внутри меня жила ещё одна сущность, даже временно. Это значило отдать часть себя, позволить кому-то поселиться в моём ядре. Какой бы ни был расчёт, это всегда риск. Я тогда думала, что справлюсь. Но теперь я знала, что ошибалась.
Надо будет спросить, как отключить привязку. Срочно. Чем дольше он остаётся за Гранью, тем сильнее связь тянет меня туда же. Его могут разорвать быстро. Или он будет гнить медленно, цепляясь за каждый момент нашей близости, мучая меня этой фантомной болью, вспышками страсти и паники. Я не хочу. Я не должна. С ним уже всё. Он — инструмент, отслуживший своё. Надо прекратить. Как можно скорее.
Радмин вдруг протянул руку и коснулся моей. Его пальцы легли уверенно, тёплые, знакомые. Раньше это было нормально. Привычно. Я воспринимала его прикосновения, как часть формы, как броню — утилитарно. Но теперь...
Теперь кожа под его ладонью будто вспыхнула. Меня обдало жаром. И я вздрогнула, резко отдёрнув руку. Это была рефлекторная защита — не от него, а от самой себя. Я не могла позволить себе чувствовать. Не сейчас. Не здесь. Это не я. Это не моё.
Прикосновение оставило след. Горячее, едва заметное послевкусие. Возможно, частицы греха проникли глубже, чем я думала. И теперь пробуждают во мне то, чего раньше не было. Или я просто раньше отказывалась признавать, что могу это чувствовать.
Я отвернулась, прижав руку к себе, будто она стала чужой. Глянуть в его сторону я не могла. Его лицо, я знала, было встревоженным, обеспокоенным — но в этих глазах теперь было слишком много. Я боялась прочитать там то, чего не должна была видеть. Не от него.
Дорога впереди всё ещё была прямой, но внутри меня всё расползалось трещинами. И было... тяжело.
Когда мы прибыли обратно в Инквизицию, город уже давно погрузился в глубокую ночь. Тьма прижалась к стенам, как забытая мантия, и лишь редкие фонари отбрасывали узкие лучи, не способные разогнать плотные клубы затаившейся темноты. Мы прошли через центральную дверь, усталые, разбитые, с пульсирующей болью внутри. Служители молча отвели Вагнера к отцу.
Нас попросили уйти. Отпустили, как сдерживаемый вздох. Каждый был волен заниматься своими делами. Или скрываться от них.
Я не сразу отправилась в церковную пристройку. Сначала проводила Деору — бледную, всё ещё нулевую. Её глаза были пустыми, словно внутри ещё оставалась грань, откуда мы её вырвали. Отдала её служителям перфекта, чтобы они провели ритуал очищения: изгнали грязь из её сосуда, залили его светом, приглушили память. Я знала, как это происходит. Видела. Запах ладана, стоны в тени, капли крови, которые никогда не будут упомянуты в церковных трактатах. Один раз мне хватило. Больше — не вынесу.
Ушла раньше, не дожидаясь, пока священные чары полностью сомкнутся над ней.
Путь к пристройке лежал через внутренний двор. Там, в тени кипарисов, стояла маленькая церковь — скромная, почти потерянная на фоне помпезных зданий администрации. Но именно она считалась сердцем Инквизиции. В центре — статуя Всевышнего, вытянувшего руку к каждому, кто искал прощения или спасения. Его лицо было вырезано с необычной мягкостью: он не карал — он принимал. Прозрачные витражи были осветлены луной, и лёгкое серебро стекало по лицу божества, делая его почти живым.
У подножия статуи стоял Радмин. Один. Его фигура была напряжённой — руки сложены, губы шептали молитву. Он выглядел чужим и при этом — родным. Не мальчиком, которого ко мне приставили, а мужчиной, чья вера казалась такой же усталой, как моя. Я подошла тихо, почти бесшумно, и опустилась рядом, склонив голову. Вместе — как прежде. Но теперь между нами был целый мир, вырванный из нормальности.
Я пыталась молиться.
Слова срывались с губ, но не доходили до сердца. Свет — тот самый, обжигающий, но очищающий, — не наполнял меня. В груди была пустота, сухая, как высохший источник. Я произносила имена, формулы, даже воспоминания, но это было похоже на разговор с пустыми стенами.
Может, завтра. После того, как я узнаю, можно ли отвязаться. Мне нужно, чтобы привязка закончилась. Чтобы он — демон, тварь, страсть — исчез из моей плоти, исчез из сознания. Я должна снова стать собой.