Он подошёл, сел рядом, на самый край. Осторожно, будто я могла разбиться от одного движения. Я не смотрела на него, но чувствовала, как он близко. Как дышит рядом. Как воздух дрожит от его желания помочь, не навязываясь.
Раньше он тоже приходил, когда мне было плохо. Просто садился. Иногда молчал. Иногда приносил чай, глупые книги, дурацкие истории из своих тренировок. Я никогда не ценила этого. Никогда не смотрела так, как смотрю сейчас.
Как я могла быть настолько слепа?
— …Радмин, — выдохнула я его имя, почти не шевеля губами.
Он вздрогнул. Тишина комнаты обнажила звук, как он сглотнул. Я не смотрела, но чувствовала, как он напрягся, будто даже звук моего голоса мог разорвать этот зыбкий покой.
— Ты очень хороший… — продолжила я. — Настоящий инквизитор. В отличие от меня.
— Не правда, — голос был ровным, но тихим. Как будто боялся громкостью спугнуть что-то важное. — Ты всегда была лучше. Сильнее. Решительнее. Даже сейчас… ты всё ещё держишься. Думаешь, как всё исправить, как всё спасти.
Я опустила взгляд в пол, стиснув пальцы на халате. Что за спасение? Всё катится вниз, а я вместе с этим.
— Просто хочу, чтобы это всё остановилось. Хоть на миг. — Мой голос сорвался. — Чтобы никто не знал, что я сделала. Чтобы Великий не смотрел на меня с осуждением. Чтобы ты… ты тоже не смотрел так.
— Я не смотрю на тебя с осуждением, — он наклонился ко мне. Его голос стал твёрже. — Никогда. Я знал, на что ты готова ради дела. Ради других. Даже если всё вокруг считает тебя опороченной, для меня ты — самая чистая.
Он говорил искренне. Так, что даже внутри что-то дрогнуло. Но мне было страшно поверить. Слишком страшно.
Медленно вытянулась, легла на подушку, не отводя взгляда от тени на потолке. Он остался сидеть, рядом, но не ближе. Уважая моё пространство, мою боль, моё молчание.
И всё же... мне было легче.
— Останься...
Мои слова повисли в воздухе, дрожащие, как перо на ветру. Я знала, что он слушает. В темноте можно было не видеть лица, но я чувствовала — каждую его эмоцию, каждую деталь, которую свет луны мягко чертил по его щеке, по линии плеч, по приоткрытым губам. Он сидел, почти не дыша, как будто боялся разрушить хрупкое напряжение между нами. И я знала этот взгляд. Видела его раньше — тот, с которым смотрит собака, когда её оставляют, но она всё равно верит. Слишком много в этом было преданности. Слишком много боли.
И теперь я знала, что ты имел в виду.
Я потянулась к нему. Медленно, почти с опаской, как будто могла обжечься. Хотела лишь одного — увидеть его глаза. Прочитать, что он чувствует. Понять, что скрывает за этой вечной молчаливой преданностью.
Уперлась ладонями в матрас, подалась вперёд, поднимаясь. Его лицо было немного выше моего — он ведь всегда сидел прямо, будто держал невидимую спину мира на своих плечах. Но всё равно, я видела его глаза. Серебристые. Чистые. И смотрели на меня с тем же благоговением, что и всегда. Словно я не была испорченной. Не была опороченной. Словно я была чем-то... великим.
В груди снова сжалось. Потянуло болью. То ли от привязки. То ли — от чего-то более настоящего. Более моего.
— А если я тебя сейчас поцелую… — прошептала я, не отводя взгляда, — ты всё равно будешь считать меня чистой?
Он ничего не ответил. Не моргнул, не отпрянул. Его лицо осталось прежним — спокойным, принимающим, как будто он уже давно знал, что я скажу. И внутри себя решил. А я — нет. Я всё ещё не понимала.
Поднялась на колени, оказавшись на уровне его лица. Сердце в этот момент будто билось в горле. Из страха. Потому что этот поцелуй — не про плоть. Он про душу. Про то, чтобы впустить кого-то слишком глубоко, где уже не защитишься.
Я дала ему секунду. Две. Пять. Но он молчал. Значит, молчание — это согласие?
Коснулась его губ своими. Легко, почти не касаясь. Он затаил дыхание. Второй поцелуй был ближе, горше. В нём было слишком много сожаления. Слишком много вины, от которой я не могла избавиться.
А в третий раз… его губы приоткрылись. Воздух сорвался с них, как будто он больше не мог держать в себе это напряжение. Как будто только теперь позволил себе ответить.
Не зналю, кто из нас дрожал сильнее.
И тогда… я почувствовала, как через этот поцелуй, в меня вливается что-то. Сила. Она мягко затопила грудь, будто огонь, но без боли. Так, как это бывало на молитве, когда свет отзывался на слова. Но сейчас — не слова. Только губы. Только дыхание.