— Пожалуйста.. — Прошу у Радмина, не понимая как это правильно.
Неожиданно он вытаскивает палец и я скулю, но лишь на мгновенье, он вставляет теперь два пальца и начинает ими двигать быстрее не отвлекаясь от чувствительного места. Яркая вспышка, заставляет меня изогнуться и содрогаться снова и снова, чувствуя как меня накатывает море чувств и удовольствий. Его сила вливается в меня. Даже сейчас он снова пытается наполнить меня светом. Заботиться обо мне с любовью и нежностью.
Я стонала, теряя дыхание — оно цеплялось за горло, как за спасение, и всё казалось чересчур: слишком остро, слишком ярко. Глаза увлажнились, но сначала я не придала этому значения. А потом по щекам покатились слёзы, и рыдания стали просачиваться сквозь спутанный воздух.
Он мгновенно прекратил всё, что делал, и бросился ко мне, словно почувствовал не просто физическую реакцию, а мою душу, надломленную и оголённую.
— Тебе больно?.. Я… я сделал что-то не так?.. — голос Радмина звучал с такой паникой и нежностью, что мне захотелось его обнять, спрятать, сказать, что всё хорошо.
Я улыбнулась сквозь слёзы, прикасаясь к его щеке.
— Дурак, — только и прошептала я.
Он замер, но в глазах загорелась надежда. А я… я чувствовала себя наполненной до краёв. Но не светом молитв, не холодной силой — а этим моментом, этим теплом, его руками, голосом, страхом за меня.
Внутри всё пульсировало, и нежность мягкой волной разливалась по телу. Слов было уже не нужно. Я просто сжала его руку и оставила на ней короткий поцелуй. Потому что сейчас это было самое малое, что я могла ему дать.
Глава 20
Ааран
Меня колотило. Не от холода — от перегрева. Кожа будто бы плавилась, каждая мышца выворачивалась наизнанку, воздух совмещал в себе отвращение и страх. Лёгкие отчаянно тянулись за кислородом, но его не было. Ничего не было, кроме этой тошнотворной пелены боли.
Когда сознание в очередной раз вернулось, я уже лежал на полу. Холодный камень царапал лицо. От головы тянуло тупой болью, в висках стучало, как барабаны у южных сектантов. Под пальцами — липкая влага. Кровь, наверное. Это место воняло мясом, страхом и отчаянием, настолько въевшимися в стены, что, казалось, сами камни могли бы заплакать… если бы у них были глаза.
Медленно, с натугой, я открыл глаза. Первое, что увидел — руку. Безвольную, с посиневшими пальцами. Мою. Интересно, я когда-нибудь снова ей пошевелю? Или теперь это просто бесполезная плеть, кусок мяса, который я тащу за собой?
Одежда висела клочьями, а кожа под ней — как карта боевых маршрутов. Рваные порезы, чёрные ссадины, багровые пятна. Новая коллекция шрамов, пополнила галерею пережитого.
Он не убил меня.
Вот в чём загадка.
Зачем оставлять живого того, кто больше не может сопротивляться? Разве не проще — хрустнуть шеей, выдрать позвоночник и, если повезёт, всосать остатки души? Так бы сделал я. Так и делал, когда был на его месте.
Так почему он — не довёл до конца?
Это что, новая форма садизма? Наслаждение наблюдением? Может, он из тех, кто сперва ломает, а потом чинит — только чтобы снова сломать, глубже, тоньше, с особой любовью к деталям?
Говорят, здесь когда-то был Город Мёртвых. Место, где можно было обменять воспоминания на бессмертие, или проклятие на пощаду. Нейтральная территория, если в этом месте вообще есть такие понятия. Может, мы и есть остатки этого "рынка". Уценённый товар. Брак.
И он — тот, кто собирает обломки, не чтобы отпустить, а чтобы удерживать. Как коллекционер уродств. Или бог новой религии, где вместо молитв — стоны, вместо ладанок — цепи, а вместо веры — безысходность.
Стук сердца. Мой. Пока ещё стучит.
Нет. Мне интересно.
Зачем я ему нужен?
Я попытался пошевелиться, подгрести под себя ноги, сесть — тело отзывалось болью, как будто каждая клетка кожи натянута на гвозди. Всё было налито свинцом, и даже мысли будто прорывались сквозь грязь и треск. Только с третьей попытки получилось сесть, опираясь спиной на стену. Кирпич был холодным и шершавым, как плотно сбитый саркофаг.
Шум.
Крики.
Стоны.
Громадная гнилая симфония из чужих страданий, ворующая у меня остатки тишины. Я зарычал:
— Заткнитесь, мрази.
Прозвучал мой голос, и на несколько мгновений повисла мертвейшая тишина. Но потом стало только хуже — будто по команде, они начали орать громче. Кто-то захлебнулся кашлем, кто-то завыл в голос, один идиот даже начал биться о прутья.
— Да чтоб вас всех... — пробормотал я, запрокидывая голову, глядя в потолок, которого, чёрт возьми, даже не видно.