Но я-то знал.
Все мы знали.
Сигнал поступил. Один короткий импульс и начинается веселье.
Я спрыгиваю с балок, и приземляюсь на инквизитора, который становится моей подушкой безопасности. Он даже не успевает вскрикнуть — движение руками, щелчок, голова проворачивается неестественно, и всё.
Один есть.
Едва отталкиваюсь от его тела, как навстречу бросается второй. Меч в его руках свистит по воздуху, оставляя за собой серебристую полосу. Он хорошо обучен, без лишних движений, всё по уставу. Только вот… Ты уже мой.
Отпрыгиваю, скольжу по мраморному полу, сбивая его ритм. Вихрь людей вокруг — мои, не мои, всё слилось в одно кровавое месиво. Одинного из наших ранят — оружие скользит по его боку, льётся кровь. Я замираю. От наслаждения. Брызги на мраморе, на его теле — как капли вина.
Губы растягиваются в оскале.
Глаза вспыхивают. Алый, как адское пламя.
С моих пальцев, как трещины на поверхности, лопается кожа, и наружу вырываются когти — чёрные, загнутые, как у хищников. Я снова бросаюсь в бой, обвиваю инквизитора, как тень, ускользаю от удара, и его меч зарывается в тело его же союзника. Он не успевает осознать, что произошло, — когти уже вспарывают его грудь, и он оседает, захлебнувшись.
Позади — яростный рев. Один из искаров, рвёт другому горло, заставляя его захлёбнуться в крови. Комната — теперь зверинец. Все маски сняты. Всё — настоящее.
И тогда я его вижу.
Мальчишка.
Тот самый.
Он стоит у стены, будто потерянный, забредший не в тот переулок. Лет двадцать, не больше. Волосы светлые, когда-то уложенные по всем канонам послушника. Сейчас — спутанные, потные, сбившиеся на лоб. Глаза ярко голубые, в коротых читается страх. Его ряса сшита по шаблонам его отца — церковная, строгая, но не парадная. В руках — святое писание, стиснуто так, будто может защитить.
Его взгляд мечется, сердце колотится — я чувствую это кожей. Такой вкусный, насыщенный страх. Пряный, юный, непонимающий. Он ещё не научился прятать его. А я — не привык сдерживаться.
Но рядом с ним она.
Та, чья пустота не приятна.
Очищенная.
Белые волосы, ровно спадают по плечам. Кожа у неё не просто бледная — она как высушенная пергаментная бумага, покрытая сетью рун. Некоторые из них выжжены огнём, другие — вырезаны вручную. Шрамы, как узоры. Как печати. На её лице — ничего. Ни злости. Ни боли. Ни страха. Ни самого человека.
Стоит мне шагнуть ближе — она медленно поворачивает голову. Пустой, белый взгляд цепляется за меня. Она видит. Но не узнаёт меня как врага, или союзника. Просто... фиксирует.
Как объект.
На долю секунды мир замирает.
Бой остаётся где-то на заднем плане. Только я, её пустые глаза и мальчишка между нами, который всё ещё верит, что может уйти.
— Ну куда же вы, в самый разгар вечеринки уходите. Не понравилось? — голос мой сочится ядом и азартом. Пальцы, перепачканные чужой кровью, постукивают по подбородку, оставляя алые следы на коже. Будто размазываю помаду страсти.
Сбоку едва замечаю инквизитора, который растерянно пятится, ищет оружие, которого уже нет. Его глаза полны паники — видно, что он впервые видит смерть так близко, так откровенно. Без ореолов славы, без праведного сияния. Только кишки и холод на полу.
Я сближаюсь в одно движение — и запястье, пробив плоть и ткань, утопает в нём. Что-то влажно хлюпает. Он сипит, и я медленно вытаскиваю руку, чтобы он успел осознать: умирает.
— Следующий.
Парень у стены сжимает книгу так крепко, что костяшки пальцев белеют. Шепчет молитву — быстро, на вдохе. Его голос дрожит, но слова летят чётко. В глазах вспыхивает свет, святой, обжигающий.
Меня обдаёт волной жара, словно я стою у пекла. Кожа пощёлкивает от внутреннего напряжения. Свет — он не просто ослепляет, он выталкивает всё тёмное, всё искажённое. Значит, и меня.
— Неприятно, малыш... — рычу, прищурившись.
Не успеваю — сбоку появляется другой инквизитор. Рывок, и клинок входит в мой живот, как горячий нож в в масло. Внутри будто лопается пузырь боли. Я сгибаюсь, но тут же хватаю его за шею, резким движением притягиваю, и зубы вонзаются в его артерию на шее.
Тело дергается в последних конвульсиях.
Глоток, и кровь расползается по языку — горячая, насыщенная, с яркими нотками страха и железа. Прекрасно. Почти наркотик. Я отбрасываю его, как пустую бутылку.
Тело моё сотрясает жар. Беру меч, всё ещё торчащий из моей раны, и вытаскиваю его. Шипение. Запах палёной плоти. Металл, выковыванный инквизицией, оставляет не просто порез — он выжигает.
Кожа чернеет, под ней волдыри, мышцы судорожно сокращаются. Пальцы дрожат, но я крепко держу оружие. Не время терять стойкость.