— Твари... — шиплю сквозь зубы, — как же вы меня раздражаете своей светлой справедливостью.
И вот, я чувствую. Её взгляд.
Очищенная.
Она не двигается. Не вмешивается. Просто стоит рядом с мальчишкой, будто сторожевой голем. И всё же — её глаза снова на мне. Пустые. Как зеркало без отражения.
Но мне кажется — что-то дрогнуло. Её руны словно пульсируют. Пальцы чуть шевельнулись. Или мне только кажется?
Я делаю шаг вперёд, и в груди звенит:сейчас...
На защиту выходит ещё один — в алой маске, с символами инквизиции, высжены с помощью серебра. Он не бросается в бой, просто замирает. Слишком спокоен. Уверен.
Его закрывает собой девушка. Точнее — создание из льда и безмолвия.
Свет падает на её лицо, и на миг мне кажется, что я вижу что-то невозможное — гармонию шрамов и совершенства. Её черты тонки, почти болезненно-нежны, словно вытесаны из слоновой кости, а шрамы, как резные руны, пересекают кожу, не портя её, а наоборот — придавая ей древнюю священность. Словно я смотрю на статую, в которую вшито проклятие. Волосы — струятся ровным водопадом белоснежного света, каждое движение головы отбрасывает отсвет, как у снежной россыпи в лунную ночь.
Она безмолвна. Ни слова.
Я ухмыляюсь — не агрессивно, а с лукавством, игриво. Всё ещё чувствую вкус крови на языке.
— Красавица, я бы не хотел тебя обижать, — произношу мягко, почти обволакивающе, и дарю ей ту самую улыбку, от которой когда-то падали все девушки. И отступали враги.
Но у неё нет и тени эмоций.
Её рука медленно тянется ко мне. Изящная, хрупкая — и одновременно страшная, как стрела, летящая к сердцу.
И в этот момент мир резко меняется.
Словно струна внутри меня натягивается до предела — и срывается.
Сердце. Оно... сжимается. Как будто её пальцы сомкнулись вокруг него, сжали, и теперь каждый его удар — это позволение жить. Или не жить. Я дергаюсь, как попавший в сеть зверь. Когти дрожат — и внезапно втягиваются обратно, теряя свою жажду рвать. Клыки — тают во рту, как если бы я был лживым призраком, вернувшимся в оболочку человека.
И с каждым мгновением я чувствую, как упоение уходит. Вкус страсти, вкус боя, вкус жизни.
Тускнеет.
Как и она. Пустота, воплощённая в теле. Она не просто ничего не чувствует — она вытягивает из меня всё, что делает меня мной.
Ухмыляюсь, замирая, как в танце, в котором вот-вот потеряешь равновесие.
— Мелкая дрань, — шепчу почти ласково.
Колени подгибаются, и земля встречает меня безжалостно. Я падаю лицом в тёплое, ещё живое месиво плоти — в тело того, кого убил всего несколько минут назад. Его кровь тепла, но я больше не чувствую ни её вкуса, ни её силы.
Только слабость.
Только тишину.
И где-то, на границе разума, я понимаю: она могла бы сжать моё сердце сильнее. И я бы, наконец-то умер.
Глава 3
Ещё раз медленно оглядываю камеру, в которой застрял. Не то чтобы я надеялся найти что-то новое, но… вдруг.
Нет. Всё те же глухие, серые стены, потрескавшиеся, с редкими вкраплениями металла стянутые холодом. Ни тебе окна, ни щелей. Только мерцание тусклого источника света под потолком, рассекающего тени.
Я сижу ровно, в центре камеры, как фигура на чужой шахматной доске. Руки — связаны, ноги затекли, плечи ломит. Смотрю вперёд, прямо на закрытые прутья.
После допроса — или скорее, мясного сеанса — меня просто бросили. Даже не удосужились снова допросить. Возможно, надеялись, что сгнию тут заживо. Может, и сгнил бы, если бы не этот звук.
Тихие шаги.
Металл коридора откликнулся пустотным эхом.
Я поёрзал на стуле, почти с облегчением. Неважно, кто — главное, не тишина.
В голове проскальзывает мысль: « Что-то нашли в доках. Или… наоборот — ничего». Но не это важно.
Почти инстинктивно на губах появляется ухмылка, когда я вижу силуэт.
Мав.
Он идёт как всегда — легко, бесшумно, будто тень, что научилась ходить на двух ногах. Всё в том же чёрном плаще, который, казалось, впитывает свет, не отражая ни одной эмоции. Раньше я думал, что он носит его ради пафоса. Сейчас же — беру слова назад. Быть может, он и правда помогает ему в скрытности..
Парень приближается к решётке, почти не глядя на меня, достаёт отмычку — движение отточено, как у скрипача, знающего, где будет каждая нота. Я наблюдаю, как его пальцы играют на замке, и в этом — почти завораживающее спокойствие.
Щелчок.
Дверь приоткрывается с чуть слышным скрипом.
— Плохо выглядишь, — произносит он, проходя внутрь и направляясь мне за спину.
— Зато ты — красавчик, — ухмыляюсь, чувствуя, как туго обтянутые запястья начинают дышать, когда он срезает верёвки.