Пытаюсь понять — что это, было?
Он ли это был?.. Или я всё ещё где-то между?
Тишина повисает в комнате, как будто началась процессия.
Медленно опускаюсь обратно на подушку, чувствуя, как остатки света всё ещё дрожат в груди — не ярким пламенем, а как затухающая искра. Странно... вроде жив, а будто что-то умерло.
По телу расходится слабость. И не от боли — скорее от осознания. Оттого, что пошло всё не по плану. И не знаю, радоваться мне или на оборот.
Деора суетится, предлагает воду, но я лишь качаю головой. Не хочу пить. Не хочу говорить. Я пытаюсь… вспомнить. Всё ещё пытаюсь.
Тот мужчина — демон? Или человек, которого я когда-то знал? Я не чувствую страха, но во мне зарождается что-то другое. Что-то новое.
Как будто я — это уже не только я.
Провожу рукой по лицу — пальцы дрожат. Всё-таки я жив. Хотя не уверен, что это правильно.
— Он очень силён, — раздаётся сбоку тихий голос. Деора.
Медленно поворачиваюсь к ней, но слов в ответ не нахожу. Внутри — тишина. Плотная, звенящая тишина, как в храме до начала службы. Я не почувствовал его. Совсем. Если это и был демон, мой свет остался слеп и глух. Как будто его и не было вовсе.
— Деа… что произошло после того, как мы вернулись? — Мой голос едва слышен, но рука тянется к ней. К благодати. К живому.
Она не отстраняется. Берёт мою ладонь в обе свои, и знакомое, почти забытое тепло начинает медленно течь по венам. Свет, мягкий, осторожный, разливается внутри, как воск по свече. Я прикрываю глаза. Вкушаю.
— Я мало что знаю. Когда вы потеряли сознание, меня не было рядом. Но как только провели ритуал, меня срочно вызвали обратно. Уже здесь, в резиденции, я почти не отходила от вас. Сдерживала остатки барьера… — она делает паузу, и по тому, как дрогнули её пальцы, понимаю: она выбирает, говорить ли дальше. — Если бы не я, вы бы уже не проснулись.
— Но… я ведь должен был умереть. Разве не так? Или… Октавий изменил условия?
— Мне этого не сказали.
Смотрю в потолок. Слишком долго, как будто в нём можно найти ответ.
Меня почти год готовили к этой задаче. Вырвать стража из-за Грани. Изъять силу, удержать её в сосуде из плоти. Я знал, на что иду. Мы знали. Столько людей погибло ради этой цели. Ради этого хрупкого соглашения с Искарами и их ключом от портала. Мы были на волоске от провала каждый раз, когда что-то откладывалось. Я помню, как радовался, когда всё-таки договорились.
"Изменения требуют жертв."
Это повторял отец, как молитву.
Но я всё равно не верю, что Всевышний действительно требует столько крови. Не такой ценой.
Наверное, я — отчасти — и правда хотел быть мучеником.
Чтобы не остаться последним. Чтобы не чувствовать на плечах вес всех тех, кто ушёл раньше меня.
Я так радовался тому, что смогу переродиться. Пройти сквозь. Очиститься. Стать кем-то другим. Но всё пошло не так. Почему я не умер?
Слёзы стояли в глазах. Сдерживать их стало невыносимо, и я просто сдался.
Задержав дыхание, позволил себе раствориться в этой немощи. Мою грудь слабо трясло — от спазма, от бессилия. Боль не была острой, скорее, тупой. Она будто разъедала меня изнутри, впитываясь в кости. Что же я делаю? Сомневаюсь? Снова?
Сомневаюсь в том, что всё это правильно.
Значит ли это, что я не верю?..
Не верю, что он пророк. Что ему было ниспослано ведение? Но он всегда говорил от писания.
Он учил: "Нет света без тьмы. Мы — одно."
Но сейчас... эта тьма глухая, липкая. Я не вижу в ней света.
— Вагнер, с вами всё в порядке? — голос Деоры мягко вытягивает меня из бездны.
Она прекратила восстановление, но я этого даже не почувствовал.
Внутри меня зияет дыра. Огромная. Как чёрная воронка, выжженная в самом центре моей души. Как будто демон попытался втиснуть в меня всю ту скорбь, которую носит сам. Вселенскую, первородную.
И я задаюсь вопросом:
Почему боль нужно переливать от одного к другому, как яд из чаши в чашу?
Почему её нельзя уничтожить — не причиняя новой?
Почему добро всегда должно приносить боль?
***
На этот раз сон накрыл мгновенно. Я даже не заметил, как провалился в него — словно нырнул в воду без дна.
Когда открыл глаза, комнату окутывала тьма. За окнами уже наступила ночь. Деоры рядом не было, и тишина тяготила — она не была покоем, а скорее пустотой, слишком ощутимой.