И действительно — по волшебству клинок исчезает. Радмин отходит, но не уходит совсем. Его взгляд прожигает мне спину.
Да, пёс умеет нервировать.
— Мы ведь всё равно не спим. Может, поговорим? Только ты и я. Без... грызунов.
Провожу пальцами по порезу на шее, размазывая кровь. Слишком часто моя кровь оказывается не там, где ей положено. Может, пора пересмотреть свои взгляды?
— Что ты хотел? — снова звучит голос девушки. Прямо и спокойно. Только она может звучать так, будто уже знает ответ, но хочет услышать, что на этот раз придумаю.
Вспышка. Комната заполняется резким светом, и мне приходится зажмуриться.
Радмин включил свет. Теперь можно не всматриваться, а видеть всё как днём. Парень стоит у выхода, полуголый, с напряжённой челюстью, и с тем самым мечом в руке.
О, как.
— Не знал, что инквизиторы спят по парам, — усмехаюсь.
Цинизм — это маска, защитная реакция. Работает не всегда, но мне другого не выдали. Следующие слова выходят неохотно, как будто они застревают в горле и рвут изнутри:
— Значит, вы трахаетесь, как я и говорил?
Идеальная подача. Без надрыва. Как будто мне наплевать. Только вот внутри всё пылает, как после огненного клейма.
Он смотрит на меня с ненавистью. Словно я перешёл черту.
Ну да, перешёл. А когда это меня останавливало?
А вот Леа будто отстранённая. Откидывает волосы, как будто ей действительно просто душно, а не как будто я только что обвинил её в близости с другим мужчиной.
Не она ли говорила, что после перепихона они теряют силу? Наврала или есть лазейки?
Она красива. До омерзения красива. Особенно вот так — растрёпанная, с распущенными волосами и прикрыта только одеялом. Такая, какой я её никогда не видел.
— Я повторяю вопрос, что ты хотел? — её голос становится чуть мягче.
Прикрывает глаза, как будто ей надоело моё представление. Как будто моё появление — это просто ещё один пункт в её бесконечном списке проблем.
Что я хотел?
Увидеть тебя.
Понять, почему я снова чувствую, будто меня рвут изнутри.
Сказать, что мои мысли о тебе и твоём теле.
Но вслух я, конечно, этого не скажу.
В груди скребутся когти. Жгут изнутри. Как будто кто-то царапает по органам, вытаскивая то, что я никогда не испытывал.
А на губах снова появляется дежурная, почти вызывающая улыбка:
— Хотел узнать, как снять привязку, — говорю, растягивая слова, будто это простой вопрос, который не касается моей свободы.
Думай только о выгоде. Только о выгоде, слышишь?
— Я не собираюсь тебя отпускать. Ты слишком опасен для инквизиции.
Два шага.
Я перед ней.
Всё внутри обостряется. Рывок — и моя рука замирает в нескольких сантиметрах от её шеи.
Смотрю на неё сверху вниз, ощущая, как пространство между нами наполняется чем-то горячим, почти невыносимым. В этом положении есть странное ощущение власти, но с ним приходит и что-то иное — смятение, болезненное осознание собственного ничтожества перед её спокойным, равнодушным взглядом.
Мои пальцы едва касаются её шеи, проводя вдоль тонкой линии кожи, по которой пробегает пульс. Она тёплая, как уголь под пеплом. Я веду рукой медленно, будто боюсь спугнуть её дыхание, её молчание, эту неподвижность, в которой зреет что-то невыразимо хрупкое.
Склоняюсь ближе. Её глаза по-прежнему смотрят прямо на меня, холодные, безмолвные, острые. В них нет ни страха, ни пренебрежения, ни желания. Только внимание — сосредоточенное, тяжёлое, как камень на груди. Меня будто придавливает им, и чем ближе я к ней, тем сильнее ощущение, что я недостаточен, жалок в своей попытке приблизиться.
Собираю в себе остатки решимости, хватаю её лицо обеими руками, стараясь не сжать слишком сильно. Под пальцами чувствуется её кожа — гладкая, упругая, живая. Я тяну её к себе, и вот, наши губы встречаются.
Поцелуй получается не аккуратным, не выверенным — он срывается с губ с жадностью и внутренней дрожью, словно я пытаюсь вырвать из неё ответы, которых она не собирается давать. Я целую её, вкладывая в этот жест всё — растерянность, одиночество, злость, желание. Хочу, чтобы она отреагировала. Чтобы хоть что-то почувствовала. Чтобы что-то сказала, сделала, ударила, ответила.
Но она молчит.
Её губы мягкие, но остаются пассивными, будто я целую статую или призрак. Ни протеста, ни участия — только тяжёлое, выжидающее молчание. Она смотрит на меня через полуприкрытые ресницы так, словно наблюдает за кем-то другим. Словно она совершенно не видит перед собой никого.
Сердце болезненно сжимается, словно пропуская удар. Медленно отстраняюсь, всё ещё удерживая её лицо в ладонях, и с неожиданной нежностью вглядываюсь в её черты, надеясь прочитать хотя бы намёк на мысль, на чувство.