У Иосифа я не заметила никакого придыхания, ни грамма предпочтения, ни пристрастия, ни замешательства, ни мельтешения. «Жду людей» — это запомнилось навсегда как урок собственного достоинства. Этот крохотный эпизод врезался тогда мне в память, потому что внешний успех других людей не трогал ни Якова, ни Иосифа так, как многих других. Каждый из них преклонялся только перед Высшим.
Я не помню, во что была одета (Кузьминский, улыбнись!), но запомнила, что Люда Штерн была в изумительной разлетающей тонкой накидке, время от времени она ее руками приподнимала, будто хотела взлететь, и Аксенов надолго запомнил взмах Людочкиных крыльев. Мать Иосифа М. М. сидела рядом со мной, не суетилась, не бегала взад и вперед, а была преисполнена спокойного величия. Она одобрительно слушала, как я с Майей, женой Аксенова, обсуждала красавиц. Все, как известно, реагируют на внешность, в этом нет ничего оригинального, кроме того, что все видят разное. И если одному лицо кажется красивым, то другой совершенно не обязательно с этим согласится. За столом сидело множество красавиц, только будто не разные красавицы, а одна и та же — Сара Леандер? Не знаю, напоминал ли кто‑нибудь из присутствующих ее, но, по словам Иосифа, она была для него идеалом женской красоты. Совпадают ли идеалы с возлюбленными? Во всяком случае Иосифу его «романтическая карьера представляется наиболее удовлетворительной».
Первое место мы отдали подружке Кости Азадовского, я не помню, как ее звали (недавно вспоминали с Костей тот день рождения, и он ее имени тоже не помнит). «Ради таких красавиц мужчины теряют головы», — оживленно сказала М. М. «И ради таких мужчин, как Иосиф, Костя, Яков, некоторые женщины теряли тоже», — подумала я. Свою я давно потеряла. И вот, сидя с потерянной головой, я ела и смотрела на людей и стол, и мне казалось, стол был заставлен множеством салатов и угощений — тогда умудрялись делать еду из ничего, и М. М. была не последняя среди таких волшебниц, устроив своему сыну праздник из ничего, а точнее, из любви. Но почему‑то нет фотографий застолья, по крайней мере я не встречала.
После всех тостов за здоровье, самых что ни на есть обычных, никто ничего не говорил выдающегося: ни про время, ни про метафизические стихи, ни про будущую Нобелевскую премию. Все напускали на себя загадочность, молчали, ели, пили. Кто‑то предложил спеть «Лили Марлен» в переводе Иосифа:
— понеслось под пятиметровый потолок. Пенье без музыки. Пели кто во что горазд, одну и ту же ноту не выводили, хотя Иосиф и постукивал ладонью по столу, пытаясь как‑то дирижировать. Лучше всех пел Яков, или так мне казалось, у него был глубоко окрашенный голос и чувствительное ухо. Пишу с пристрастием.
Кого я запомнила из гостей? Нельзя было не заметить Геннадия Шмакова, который громче всех говорил. Я его видела первый раз. Он показался мне высокомерным и напыщенным, человеком абсолютных мнений и снобом. У него тогда была жена, красавица Марина. Я понятия не имела, что он — «трехмерных пространств нарушитель», что у него есть особые склонности. В тот день где‑то в подсознании я только отметила, что его жена Марина слишком снисходительно относится к своему мужу и все больше восхищается моим; конечно, эти наблюдения можно списать на мою ревность. Интенсивность воображения затмевает реальность. Но все‑таки так оно и было, хотя об этом можно спросить саму Марину.
Впоследствии я с Геной познакомилась ближе, стала ценить его широту и бескорыстие, суперобразованность. И еще: ему нравился мой смех и моя книжечка про разговоры Илюши. Его слова из письма ко мне — «редко встретишь юмор у русского человека.» и «твой смех и насмешки переживут настоящее» — доставляют мне приятные минуты. Я люблю перечитывать некоторые письма. «В вашей радости открывается ваше страдание». Он был не только виртуозом безостановочного речитатива, но и виртуозом кулинарии. Если кто попробовал его взбитую рыбу, тот никогда, ни до ни после, не мог сказать, что ел где‑либо что‑либо подобное. По крайней мере мне не приходилось, и жаль, что уже больше не отведать кушаний Гены Шмакова и не услышать его снобистско- эллиннских комментариев по разным поводам.
Кушнер выглядел под стать мне, не скажешь, что видный. Показалось, что в нем нет ни уверенности, ни мужественности. Якову нравились его стихи, они вместе ходили в литобъединение, которое вел Глеб Семенов, и у нас в архиве есть от руки написанные Сашей стихи, рассказы, записи. «Что делать с первым впечатленьем? Оно смущает и томит. Оно граничит с удивленьем. И ни о чем не говорит», — читал Яков строчки Кушнера. И я ничего не могу поделать с первым впечатленьем.