Во второй — литературной — части вечера началось чтение рассказов, которых еще никто не слышал. Какой‑то человек возвысился над кафедрой, ему пришлось почти согнуться, чтобы читать свои творения. Сергей Довлатов. В лице что‑то восточное, древнеримское, гладиаторское, хотя я никогда гладиаторов вблизи не видела. Но во всем внешнем облике изумило какое‑то несоответствие между большим ростом и неуверенной походкой, между правильными чертами лица и растерянными губами.
Надо сказать, что я и впоследствии всегда изумлялась многим Сережиным несоответствиям, не только внешним, но и внутренним.
О Довлатове я впервые услышала от Бориса Вахтина, который хотел привлечь Сергея в свою писательскую группу «Горожане», хотя и критиковал его прозу за легковесность и «случаи из жизни». Сергей, как известно, был секретарем у матери Бориса, читал ей литературные произведения и сам образовывался. После этого знаменитого вечера, для более близкого знакомства, Довлатов прислал Якову книжечку «Тля» Шевцова (было такое произведение, осуждающее все виды несоциалистического искусства) с надписью: «Абстрактной, художественной тле от тли литературной». Знакомство состоялось, и «литературная тля» с женой Леной стала бывать у «абстрактной тли». Гости весело слушали насмешливо–ироничного Довлатова, владеющего языком, как гибкой шпагой, и покоряющего своими байками–эпизодами дам. «Хорошо бы соединить красоту с интеллектом — выдать мою дочку Катю за вашего сына Илюшу», — шутил Сережа, после того как однажды ему пришлось их везти в одной коляске, возвращаясь после визита от нашего общего знакомого библиографа. В нашем архиве есть несколько грустно–смешных писем Сережи; то он просит денег взаймы, находясь где‑то в городе Кургане; то, пытаясь купить пишущую машинку для Якова, попадает в разные нелепые передряги, то его кто‑то обокрал, то обманул. и даже побил. «Мир уродлив, и люди грустны» — таким эпиграфом из Уоллеса Стивенса определяет Иосиф творческую жизнь Сергея Довлатова.
Вернусь в зал Союза писателей. Я на самом деле плохо слушала, что тогда читал Довлатов, прозу могу читать только глазами, все больше смотрела на красивого прозаика и на слушателей.
На том вечере впервые после ссылки выступал Иосиф Бродский. И вдруг внезапное общее опьянение — такое чувство рождается, когда происходит единение зала с оратором, певцом, музыкой. Это с неимоверным напором Иосиф Бродский начал читать свои «псалмы»: «Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам.» Он читал, не подчеркивая никаких стилистических нюансов, с колоссальной монотонностью, нагнетая стих и к концу расходясь в полную силу. В зале Союза писателей то же колдовство, как и в моей агадырской степи, и так всегда при его собственном чтении.
У нас есть фотография этого чтения: Иосиф стоит на кафедре в костюме и в галстуке на фоне темного занавеса, с левой стороны от него два гигантских венецианских окна, зашторенных волнами шелка, сверху обрамленных лепными ангелами, с правой стороны стол президиума, где сидит семь человек. Всех можно узнать: Вахтин, Виньковецкий, Довлатов, Марамзин, Попов, кроме кого‑то заслоненного головой ведущего Якова Гордина, сидящего в центре стола. На всех костюмы и галстуки, кажется, только Довлатов в какой‑то кофте, хотя точно не рассматривается, что за наряд на нем, возможно, что‑то супермодное. На первом плане фотограф отразил взбудораженные, лохматые и лысые головы слушателей, и где‑то высоко–высоко над ними виднеется кусочек барельефа потолка с летящими херувимами.
К сожалению, никто не делал никаких магнитофонных записей того вечера. А может, они где‑то есть и я просто не знаю? Ведь наверняка записи велись для музея хранения антисоветских материалов.
Поступкам можно придать самые разнообразные толкования, можно не доверять своему мышлению, своей памяти, но эмоции запоминаются. В тот вечер мне запомнилось мое удивление — тогда я еще была способна удивляться — реакцией Лиды Гладкой, старинного друга Якова, на чтение стихов. Красавица. Поэтесса. «Фабричная девчонка» — она всех покорила игрой в этой пьесе. И вот Лида слушает другого поэта. Я стою рядом с ней на лестнице и вижу, как ее лицо перекашивается, губы вытягиваются, из красавицы она превращается в не красавицу — не может скрыть раздражения и не владеет своими эмоциями. Ее красивый голос опускается до громкого шепота и она процеживает ядовитые гадости о стихах и о самом Иосифе. Я прячу глаза. Муки зависти подкрались к Лиде, и она уже ничего не может чувствовать и слышать.