После венгерского восстания у Лиды Гладкой был шок и стыд. Это она написала: «Там алая кровь заливает асфальт. Там русское «Стой!» — как немецкое «Хальт!»» В Яшином архиве хранится переписка Якова с Лидой и с Глебом Горбовским, тогда Лидиным мужем, в годы их работы на Сахалине, в годы их любви, в годы их талантливых стихов. К огорчению Якова, друзья его юности Лида и Глеб Горбовский забыли свои юношеские мечты, «изменили возвышенному строю своей лиры». Нам в Америку присылали газеты с их статьями и выступлениями. И уже не «качаются фонарики ночные», и не разобрать, кто в кого стрелял. И кто написал стихи про кровь? И была ли она? И нельзя не изумиться, «как все может статься с людьми». Часто вспоминается тот отрывок из «Мертвых душ», запомнившийся мне еще в школе с первого прочтения, когда Чичиков посетил Плюшкина: «Забирайте же с собою в путь. все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымете потом!»
Донос, который последовал после вечера в так называемые высшие инстанции, написали «свои» — художники и писатели. «Привлечь к уголовной ответственности организаторов. пересмотра состава.» — требовали авторы этого произведения. «Протест нормального — явлению таланта», — высказывался Иосиф по таким поводам. А ты думала, что у гениев нет врагов? Ахматова считала, что в смерти Пушкина виноваты главным образом его друзья. Творческая зависть свойственна многим, и я тоже от нее не свободна.
«Как будто между нами сотни километров непонимания. Оттого и пространство меж вами. Вы себя на стене сознаете все время мишенью».
«Люди могут видеть только то, что существует в их мышлении, как модели- концепции. И если у человека не заложилось некоего качества, то он его и не воспринимает у других, и не слышит слов, и не понимает их значений» — считает Перловский. Видит все через свою абсолютно уникальную призму. К примеру, во время обыска нашей квартиры к младшему сыну пришла няня. Ей разрешили войти, и Яков, встречая ее, громким голосом произнес: «Александра Кузьминична! Сотрудники КГБ проводят у нас обыск. Ищут антисоветскую литературу. Комната Данички уже обыскана, и вы в нее проходите». На другой день, когда Кузьминична пришла сидеть с Даничкой, она мне говорит: «Прихожу вчера домой и говорю Лешке (мужу): ты подумай, нашли у кого валюту искать!» — «У нас искали не валюту.» — возражаю я. «Да мне ж сам Яков сказал: «Ищут валюту»». Сам сказал. Сам видел. Сам слышал. Сколько самости!
Через четыре года после вечера творческой молодежи, или «сионистского шабаша», по определению отдельных товарищей, Иосиф покидает отечество. Яков едет провожать Иосифа в аэропорт, я же не могу по причине глубокой беременности, вернее, не хочу, чтобы меня видели в таком «интересном положении». В животе находился второй сын, Даничка, который появился на свет в День независимости Америки — 4 июля, через месяц после отбытия Иосифа в другие империи. «Остановленные моменты» последних часов пребывания Иосифа в России засняты фотографом Львом Поляковым. Я смотрю на них. Иосиф выразительный, устремленный вдаль, одухотворенный, даже какой‑то радостноудовлетворенный, без намека на напряженность или отчаянье. Яков и Олег Охапкин несколько растерянные, их лица тревожно–напряженные. (Сам Лев Поляков вскоре тоже уедет. Иосиф напишет предисловие к его книге фотографий.) Наверное, в архивах вездесущей организации есть и другие фотографии провожания Иосифа, но пока они еще не обнародованы. Иосиф поручил Якову опустить в почтовый ящик какое‑то письмо, а Яков попросил его написать или записать новые стихи. Только Иосиф сел на скамейку и начал писать, сосредоточившись на записи, как быстро подошел сопровождающий в форме и предупредил, что никаких записей вести нельзя, а нужно идти — проходить багажную таможню. Иосиф ухмыльнулся и сказал: «Весь мой багаж состоит из головы. Вся контрабанда со мной». Олег Охапкин испугался: «Как бы тут Иосифа не прихватили вместе с контрабандой!» Никаких бумаг он не вез. Все обошлось, Иосиф ушел в таможню, «прошел сквозь строй янычар в зеленом», и полупрозрачные двери аэропорта закрылись.
«Означенной пропаже дивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже». Позже Иосиф рассказывал, что таможенники разобрали его машинку. Когда мы спустя три года тоже покидали родное отечество в том же аэропорту, таможенники, те же или другие, расковыривали подрамники Яшиных картин на щепки под наши с сестрой всплески: что они там ищут? «Вы девочки несерьезные», — как‑то грустно сказал один из вскрывателей. Моя сестра, ироничная, веселая, красивая, просила таможенников взять ее мужа к ним на работу: какая, мол, «у вас изумительная работенка, как у Чичикова. Знаете, у героя «Мертвых душ»?» Вдруг они прекратили расщепление, разобрав всего пять подрамников, оставив остальные двадцать в покое. Краски вывезти не разрешили — нет справки, что Виньковецкий художник, однако картины есть, и даже с печатью–штампом, что они представляют художественную ценность, и вывоз их облагается большим налогом. Художника нет, а картины есть. Как восхитительно работает система, и хотя одна рука не знает, что делает другая, но тело все равно двигается.