Уже в Америке Иосиф и Яков иронизировали, как бы такую систему экспортировать. Кто купит? Но не скажите, находятся желающие.
Перед отъездом Иосифа писатель Володя Марамзин начал собирать его стихи. Володя был язычески жизнелюбивым человеком и блестящим организатором. Еще будучи начальником ОТК на заводе «Светлана», он вызывал восхищение своими организаторскими способностями. Для стихов Володя создал целую сеть подпольных перепечаток, хорошенькие машинистки с удовольствием ему помогали, втягивались в ритм стихов, и разбросанные по Ленинграду и Москве стихи Иосифа оформлялись в тома. В этом был большой риск, но ради красоты поэзии — спасали мир. Помню, что много Володе помогала Рада Аллой, собранная, вдумчивая, большой ценитель стихов Иосифа. Рядом с ней я чувствовала свою неорганизованность и несерьезность. Есть такие женщины–отличницы, перед которыми ощущаешь, что ты — двоечница.
«Владимир Рафаилович — это не первоапрельская шутка», — сказал сотрудник всем известной организации (какой юморист!), когда они пришли обыскивать Володину квартиру. Это было первого апреля, и это была не шутка, а сеть обысков с намереньем КГБ выявить антисоветский заговор во главе с литературоведом, профессором Ефимом Григорьевичем Эткиндом. Это был случай чистейшей провокации и абсурда. Ищут стихи.
Годы спустя перестроились — втянулись в западные гонки и добились фантастических результатов, особенно не скажу кто. Лучше мир спасать деньгами, чем красотой. Предвидел ли пророк такое?
Обысканты добрались и до нас (обыск я подробно описала в предыдущей книжке), я с ними, особенно с одним, иронично кокетничала. Я их не боялась, потому что была уверена, что им самим где‑то в глубине позвонка стыдно, да и все стихи и книги были в безопасности — под кроватью секретаря партийной организации гардинно–тюлевой фабрики им. Самойлова — у моей горбатой тетки. И еще я ощущала свое превосходство: у меня — Яша, квартира, картины, музыка, диссертации, дети, смысл, а у них — разочарования, презрение жен и никакого смысла в жизни. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что не могут их любить жены, конечно, я сужу по себе, по своим теткам, подружкам и по деревенским бабам. «Не уважу мужика, — говорила в деревне доярка Мотя, — коли он не делом занимается». Потому те, «кто не делом занимается» и бьет свою жену, чуют: не пойдет она за ними в Сибирь. «Вы ведь русская, а туда же.» — укоризненно заметил один из сотрудников, на что я развернула свою концепцию русскости: «Только тот, кто знает русскую литературу, русскую историю, русскую поэзию так, как мой муж Яков, только тот может называться русским, а мы‑то с вами.» На что один из них произнес: «Вот так каждая жена должна думать о своем муже!» Я усмехнулась: «Ваши — так не думают». И, как я уже неоднократно писала, женщины элегантнее мужчин и любят воинов, создателей, творцов. А жалеть можно только жалких.
«Долг смертных ополчиться на чудовищ».
Начался опять суд над стихами и статьями о них. До автора стихов уже было не добраться, а вот Володя Марамзин был под рукой, его и арестовали. Я не буду излагать детективную историю освобождения Марамзина, в которой участвовали картины, связи, страхи, сантименты, любови. и высшие сферы, где только шелест крыльев серафимов. Шаги Андропова.
Марамзина сразу после суда выпустили. На радостях Володя поцеловал руку прокурорше. И боже! Чего только не придумывали про него! А он поэт, писатель, эстет, а не политик, для него «и мовешки — женщины», как он любил повторять. Я мало знаю людей, у кого бы страсти так ярко были выражены и в движениях, и в писаниях, и в любви к женщинам. Если ему удавалось увлечь женщину в свои объятия, он любил повторять: «Мистика, чистая мистика!»
И как поразительны критерии, нравственные требования, которые люди применяют к другим. Поглядите сами — какие бездонные пропасти в оценках себя и других! Предельные требования ко всем и полная снисходительность к себе. Летят камни презрения в человека. А в себя? Моя мораль выше твоей. Особенно было грустно слышать слова предельного осуждения Володи от некоторых наших друзей. Казалось, им было бы лучше, если бы его посадили. Но этой темы я больше не буду касаться. Слишком далеко можно зайти, в те бесконечные возможности, где уже сам станешь пропастью. Потому что никто не может похвастать, что «достиг Царствия Божия в себе самом».