На некоторое время Джону придётся остаться в этой западне. Он не должен был и не собирался поддерживать общение с матерью Шерлока только потому, что она хозяйка этого дома.
Теоретически обмануть можно любую систему безопасности, у каждого здания есть возможные точки для проникновения, но Джон от всей души надеялся, что в данном случае учтены все мелочи и все случайности, насколько это вообще возможно.
Позже, оглядываясь на этот этап своей жизни, Джон Уотсон до конца осознает, что ни минуты не действовал по собственной воле – он был лишь фигурой в разыгрываемой шахматной партии и не мог поступить иначе, так как его обычному уму противостояли три мощнейших аналитических интеллекта Англии.
Все его ходы с точностью и блеском были просчитаны Холмсами с самого начала. Так что решение, оставаться ему и детям в поместье или нет, в действительности было принято вовсе не им.
========== Глава 11/16. Существование пустого множества ==========
Ирен устроила скандал.
Она часто позволяла себе говорить на повышенных тонах, но на этот раз её крики звучали пронзительно-визгливо.
Шерлок с силой прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить дьявольский шум, но немедленно получил подзатыльник, отвешенный изящной рукой с идеальным маникюром.
- Ты меня не слушаешь!
- Напротив, у меня нет никакой возможности не слушать тебя, - возразил Шерлок. Вопли затихли, но Ирен встала перед ним, уперев руки в бока и сверля гневным взглядом.
- Шерлок Холмс, для такого гения ты невероятно глуп.
- А ты настырная идиотка.
- Кто из нас двоих лучше разбирается в отношениях, Шерлок?
Детектив помрачнел и, не поднимая глаз, проворчал:
- Ты.
- Верно. Так может ты наконец заткнёшься и сделаешь так, как я советую?
- Нет. Я уже сказал, что ты требуешь от меня невозможного.
Они возвращались к этому разговору снова и снова. Наверное, за прошедшие после ночного проникновения в Иствел полтора месяца эта тема поднималась сотни раз. Холмс ненавидел повторы, но он был буквально заперт в одной комнате с Ирен, и покинуть это место они смогут лишь через десять часов, поэтому им нечем заняться, кроме как обсуждать сложности отношений с Джоном.
А начался этот бесконечный спор в перерывах между выслеживанием их дичи, когда время ожидания они стали использовать, чтобы разобраться с другой проблемой Шерлока, а именно той, что его муж, узнав правду об инсценировке смерти детектива, прогнал его и сказал, что больше не желает его видеть.
Это совершенно неприемлемое положение дел – обсуждение тем вне плоскости текущего расследования – быстро превратилось стараниями Ирен Адлер в геенну огненную, и эта женщина со своими благими намерениями лишь удваивала страдания угодившей туда души.
- Джон совершенно ясно дал понять, Ирен, - повторил Шерлок в сотый раз, - что он больше не желает меня видеть.
- А я говорю тебе, что всё это чушь собачья. Да он голову потерял, едва впервые тебя увидел.
- Пусть так, но он… по непонятным причинам злится на меня, а когда он зол, то доводы рассудка бессильны.
- По непонятным причинам? – изумлённо повторила Ирен, не веря собственным ушам. – Тогда понятно, почему он в бешенстве, паршивец ты эдакий! – и она отвесила ещё один подзатыльник.
- Эй! – воскликнул Шерлок и попытался отбиться, но лишь заработал ещё один удар.
- Заткнись и слушай меня, ты, непроходимый тупица! Он сердится, потому что ты, такой блестящий гений, и мысли не допускаешь, что мог совершить ошибку и протащить его через ад, и ты даже не попросил прощения!
Холмс отмалчивался, скобля кончиком туфли пол. Красивое лицо женщины перекосило от ужаса, накрашенные кроваво-красной помадой губы открылись в изумлении.
- О, боже! Тебе и в голову не пришло, что следует извиниться, верно?
- Почему бы мне извиняться за то, что я спас его жизнь?
- Потому что ты заставил его страдать!
- Я страдал не меньше! Какова была бы формулировка извинения? Прости меня, милый, за то, что я перенёс в эти месяцы и что убил несметное число преступников, лишь бы ты не погиб. Нет. Я совершенно не сожалею о содеянном. Он жив. И последние полтора года он жив только потому, что я сделал то, что сделал.
Ирен готова была закричать от разочарования и бессилия. Шерлок прикрыл голову, но на этот раз она не стала его бить.
- Он считал тебя мёртвым, негодяй!
- Да, он точно так же накричал на меня. Но это было центральным пунктом всего плана. Он невыносимо скучал по мне, я невыносимо скучал по нему. Но так было нужно. Я не могу извиняться за то, что не мог не сделать. Находиться друг без друга было ужасно, но мы оба выжили, и я не понимаю, почему он так зол! Я ведь не погиб, и разве он не должен этому радоваться? Скольким ещё так повезло, чтобы погибший возлюбленный вернулся из мёртвых? Да почти никому.
Ирен с размаху уселась на край кровати, так что растянувшийся на диване Шерлок почувствовал движение воздуха.
- Боже мой, наверное, ты и вправду социопат, - она на минуту закрыла лицо руками, чтобы успокоиться и набраться сил для дальнейшего разговора. – Шерлок, ты скучал по нему, но знал, что он жив и что вы ещё будете вместе. Уверяю тебя, он заслужил выслушать извинения за то, что ты заставил его поверить в свою необратимую смерть. Ничего нет страшнее на свете, когда умирает тот, кого ты любишь. Я не сомневаюсь, что он безумно рад, что ты жив, Шерлок, но как же ты не понимаешь? Он считал тебя мёртвым, для него весь мир перестал существовать, когда тебя не стало – и ты был тем, кто заставил его это почувствовать.
- Я… да, я понимаю, какой это был кошмар, но теперь я вернулся и всё объяснил… и я… я не могу повернуть время вспять, Ирен. Это уже случилось, и я сделал то, что должен. Я сохранил его жизнь, а ради этой цели я готов вытерпеть что угодно. И за это я не намерен просить прощения.
Между ними повисло долгое тяжёлое молчание. Наконец, Ирен Адлер посмотрела на Холмса и сказала:
- Ты не достоин такого человека, как Джон Уотсон.
Шерлок был с ней полностью согласен: он и наполовину не заслужил такого счастья, чтобы посягать на обладание хотя бы мизинцем Джона, но признаться в этом перед Ирен было бы равнозначно краху. Они любили друг друга, но наивно было бы полагать, что это их состояние может продлиться вечно. Ничего другого не оставалось, как найти в себе силы, чтобы дать мужу свободу, отпустить его. Он так и сказал на исходе той ночи, но Джон не стал обсуждать эту тему и ответил молчанием на недвусмысленное выражение чувств. Шерлоку хватало ума понимать, что он никогда не был и не будет достоин Джона Уотсона, но он совершенно точно знал, что по каким-то неведомым причинам однажды стал избранником Джона и сам допустил это, потому что слишком долго и упорно игнорировал зарождающееся чувство, спохватившись, когда стало уже слишком поздно с ним бороться.
К несчастью для них обоих, та часть натуры Холмса, которая была готова сделать для Уотсона что угодно, в настоящее время была подавлена другой, стопроцентно уверенной в своей правоте, хорошо знакомой окружающим по блистательным выступлениям великого детектива.
Умом Шерлок понимал, каких действий от него ждут: чтобы он смиренно просил прощения, раскаивался и умолял мужа позволить вернуться. Но Уотсон так решительно заявил о нежелании видеться до тех пор, пока не приведёт мысли в порядок, что униженные извинения и просьбы, по мнению Холмса, сделали бы ситуацию ещё болезненнее. После первой вспышки ярости Джон не перестал сердиться, и Шерлок, не понимая до конца природу этой злости, взбесился сам, спровоцировав у супруга новый приступ негодования. Они не могли разорвать этот порочный круг гнева и разочарования. Детектив не хотел ворошить это осиное гнездо своими наскоками. Он отчаянно ухватился за слова Джона о том, что тот против развода, хотя сам не верил им до конца. Но всё же это был проблеск надежды в море отчаяния.