Участие Шерлока в операции ясно определено: постараться сделать якобы случайное знакомство с Мораном более тесным и подобраться к нему настолько близко, чтобы получить возможность его захватить. Согласно строгим инструкциям Майкрофта, целью ставился именно захват, а не физическое устранение, но Шерлок был готов без малейших колебаний убить человека, несущего угрозу его семье, если так повернутся события. Сейчас Ирен занята, а он носится по городу, отвлекая на себя внимание. Всё должно выглядеть естественно. Они продумали и отрепетировали каждую деталь.
Миновав тёмный лестничный пролёт офисного здания, детектив помчался по коридорам, освещённым мерцающими светильниками, не сразу обратив внимание на жуткую тишину и странное свечение, пробивающееся из-под двери офиса Ирен.
Шерлок полностью сконцентрировался и не почувствовал, как в его кармане загудел мобильный телефон. Он выровнял дыхание, унял дрожь в руках, готовясь к любому развитию событий, как только откроется эта дверь. Поэтому он не прочёл входящее сообщение немедленно, но сделал это, когда было уже слишком поздно.
Шерлок, что происходит? Не ввязывайся ни во что опасное! Я тоже тебя люблю, идиот, и я не знаю, чем ты сейчас занят, но немедленно прекрати и возвращайся домой. Мы разберёмся со всеми проблемами вместе. Шерлок?
Телефон вибрировал в кармане, но Шерлок Холмс этого не замечал. Он собрался с духом, повернул ручку и открыл дверь в офис, а затем замер в дверном проёме, потеряв дар речи, и в его охваченном безудержной паникой мозгу всё крутилась и крутилась одна фраза: «О, боже-боже-боже, что же мы натворили?»
________________________________________
*Это финальная фраза фильма “Касабланка”. Герой Хамфри Богарта произносит ее, обращаясь к персонажу Клода Рейнса.
========== Глава 13/16. Проекция на ось ординат ==========
Все воспоминания Джона о войне покрыты мутной серо-бурой пеленой с редкими багровыми проблесками. Та часть его жизни кажется фантомной или виртуальной: когда он пытается воспроизвести в памяти эпизоды службы, они ускользают, как песок пустыни сквозь пальцы, как шёлковые нити, и чем упрямее он пытается их ухватить, тем неуловимее они становятся.
Несколько событий он всё же помнит отчётливо и цепляется за них с отчаянием человека, чья память о последних десяти годах жизни оказалась неведомым образом стёрта. Их несложно перечислить:
- когда он впервые обнаружил угнездившегося в своей каске верблюжьего паука за секунду до того, как собирался надеть её на голову;
- как он выиграл 300 фунтов в покер и всё спустил при следующей сдаче;
- как жутко воняло в палатке по утрам;
- как провёл первую ночь первой положенной ему увольнительной в Лондоне на раскладном диване в доме Гарри и Клары, уставившись в потолок и прикидывая, чем занять себя целых два месяца, и к этому воспоминанию каким-то загадочным образом прочно приросло следующее, будто неразрывно с ним связанное: как он высаживается из транспортного самолёта на базе, участвующей в активных боевых операциях, и в груди разливается сладкое чувство, будто он вернулся в родные места;
- как стрекотали вертолёты над головой и раздавались отчаянные крики: «Врача! Врача!»; и как пьянил адреналин, когда он перемахивал через край рва, полного крови;
- как он впервые отправился ночью на боевое задание в Афганистане, случайно посмотрел на небо и едва не упал, придавленный блеском тысяч, миллионов звёзд – прежде невиданное им зрелище, но затем всё же споткнулся и оказался на земле, обратив к небесному куполу лицо и пожирая далёкие светила ненасытными глазами, пока не закружилась голова и не сдавило грудь от осознания своей невыносимой ничтожности и бренности, будто он был мельчайшей песчинкой в океане бесконечности.
Кое-что его память отказалась удержать:
- лицо первого человека, который умер у него на руках;
- имена тех гражданских, которые осмелились с ними сотрудничать;
- подробности тех боевых заданий, в которых ему довелось принять участие;
- море лиц, прошедших перед ним за десять лет службы, за исключением близких друзей, но даже эти образы постепенно размывались, утрачивая имена и индивидуальные черты. Он не мог вспомнить ни одной шутки из тех, что некогда заставляли его смеяться до колик в боку долгими тихими вечерами. Не помнил тех маленьких трагедий, которые переносились с суровыми лицами и рукой товарища на плече;
- цвет маковых полей, бросающий кровавый отблеск на лица гражданского населения и на всё возрастающее число его соотечественников, вовлекаемых в эту войну;
- что он чувствовал, когда его настиг внезапный выстрел в спину. Он не помнил глухой удар пули, разворотившей его плечо, и разрывающую боль, постепенно охватившую всё его тело.
В общих чертах Джон Уотсон помнил, чем занимался на войне. Если постараться, то можно было рассказать множество историй, перечисляя имена и детали, приблизительно набросать расположение его части, бывшей для его много лет родным домом. Он мог воскресить последние слова, срывавшиеся с губ умирающих, которым он не мог помочь, какие бы усилия ни прилагал («Скажи моей маме… скажи ей…» - «Шеннон!» - «О, чёрт, мне конец, ведь так?» - «Помогите! Помогите!»), но голосов не помнил. Он мог припомнить, как ему досаждал песок, забивающийся в ботинки и засыпающий глаза и волосы, но не чувствовал призрачного хруста на зубах.
Между спонтанными воспоминаниями и извлекаемыми сознательно была существенная разница. Годы службы не были забыты, но будто сами прятались в дальних закоулках сознания, будто его гражданская ипостась поставила преграды и фильтры, не давая им всплыть.
Утрата воспоминаний его не печалила, потому что он не стремился их вернуть. Он не хотел воскрешать имена и лица своих товарищей, а также все остальные, смутно плавающие в глубинах памяти. Он не хотел видеть пустые глаза мирных афганцев, по чьим землям пришлось пройти и чьи дома разрушить. Он не хотел заново прочувствовать момент, когда тёмной афганской ночью жизнь почти покинула его после того, как он сам извлёк пулю из своего искалеченного плеча и сжал её в руке.
Конечно, кое-какие образы проникали через барьер, выстроенный его разумом, но то были безобидные мелочи, кратковременные вспышки, обрывки пережитого им самим, оживающие тогда, когда он меньше всего этого ждал. Он внезапно вспоминал отблески палящего афганского солнца в золотистых волосах медсестры при полевом госпитале; раскаты громоподобного хохота капрала Макдональда в комнате отдыха; вспышки смеха его товарищей, безуспешно пытающихся изобразить танец одиноких дамочек*, чтобы послать запись подружке Мэтьюза; обрывки разговоров и шуток; краткие передышки между страхом и напряжением, позволяющим испытать всю полноту жизни.
В ночь после рождения двойняшек Джон лежал в постели на Бейкер-стрит, пытаясь успокоить расходившиеся нервы, чтобы погрузиться в столь необходимый ему сон. Он закрыл глаза, и внезапно на него нахлынули воспоминания, непрошенные и отказывающиеся исчезнуть.