Сержант Мэтьюз получил рваную рану живота, а у Джона не было нужных инструментов, чтобы залатать её. Они оба застряли посреди пустыни после неудачной вылазки, завершившейся полной катастрофой, и не было надежды дождаться помощи раньше, чем наступит утро. И оба знали, что Мэтьюз столько не протянет.
- Как ты себя чувствуешь? – спросил Джон, с трудом натягивая на лицо улыбку.
- Будто у меня чёртова дырка в кишках, Уотсон, а ты чего ждал? – прохрипел Мэтьюз, хватая воздух ртом.
- У меня есть ещё морфий, и можно…
- Отвали, Уотсон, оставь его тем, кому он пойдёт на пользу.
- Проклятье…- плечи Джона поникли. Мэтьюз засмеялся и следом закашлялся. Доктор стёр кровь с подбородка товарища.
- Сколько ещё? – прозвучал вопрос сквозь стиснутые зубы. Во взгляде Джона сквозила полная беспомощность.
- Я постараюсь немного унять кровотечение, но… без необходимых инструментов я не смогу… я не… я не знаю. Несколько часов. Может - больше, может - меньше. Слишком мало.
- Вот дерьмо.
Некоторое время тишина нарушалась лишь тяжёлым дыханием и редкими стонами раненого.
- Я мог бы… ты уверен? Если мы накачаем тебя морфием, тебе станет легче.
- Я сказал – отвали, ты оглох?
Доктор кивнул. Небо над ними сверкало россыпью звёзд. Джон знал, что они там и льют свой холодный свет, но не мог позволить себе поднять голову. Он мог смотреть лишь на густую неослабевающую струйку крови, впитывающуюся в песок пустыни.
- Господи, Луиза убила бы меня собственными руками, если бы увидела сейчас, - через боль пошутил Мэтьюз. – Тебя ждёт дома девушка, док?
- Кого, меня? Неа. Вести войну сразу на два фронта – это перебор, как думаешь?
- И я так думал ещё недавно, но Луиза… - он задыхался, и Уотсон плотнее прижал руку. Он постарался максимально снизить потерю крови, но полностью остановить кровотечение не мог, и его руки были уже покрыты кровью сержанта, скользили по ней, а он всё пытался и пытался что-то сделать, пока Мэтьюз между стонами не закричал на него, что довольно мучиться, пусть льётся.
- Она великолепна, док, ты должен взглянуть на неё.
- Я знаю, приятель, ты показываешь её фото при каждом удобном случае. Не трудись.
- Боже, она такая упрямая. Мы познакомились… знаешь, мы познакомились, когда я был… в увольнительной, ну и… Дурацкое дело – одна лишь ночь с … господи… с презервативом или ещё чем-то там. Как бы там ни было, через три месяца она позвонила и сказала: «Энди, ты скоро станешь папой». Я сказал: «Пусть черти меня утащат в ад, если я»…
Доктор больше не мог смотреть на такие муки. Он быстро сунул руку в сумку, извлёк шприц и всадил его в руку Мэтьюза раньше, чем тот понял, что произошло.
- Господи, док, я же сказал – не надо!
- Я не могу зашить тебя, но с уверенностью могу сказать, чёрт возьми, что не позволю тебе испытывать адские боли в последний час на этом свете. Заткнись, Энди, и не мешай мне делать мою работу.
- Твою ж мать! Ну, так… так я сказал ей, что это всё какая-то ошибка, что я не могу быть отцом. Сказал, чтобы она пошла и сделала аборт или разобралась бы с этим иначе, но она только… Ха! Она накричала на меня по телефону, буквально поставила меня на место. Сказала… сказала, что беременна от меня и что я обязан о них позаботиться, выжить на этой войне и… вернуться домой к ней и к моему ребёнку и всё такое прочее.
- Да она построила тебя, приятель.
- Точно. За это я её и люблю. А малышка наша великолепна. Взгляни… у меня в кармане.
Джон неловко ощупывал одежду товарища, пока наконец не добрался до нагрудного кармана рубашки, откуда извлёк маленькую ламинированную фотографию двухлетней девочки, перемазанной в шоколаде.
- Её зовут Джема, - сказал Энди. – Она потрясающая. Я никогда… никогда не хотел детей, пока не увидел её. Мечтаешь о детях, док?
- Кто, я? – Джон хмыкнул. – Едва ли. Если я выберусь живым из этой мясорубки, то не знаю, наверное, буду искать кого-то, кто захочет быть рядом со мной. На самом деле я не гожусь в отцы.
Мэтьюз слабо засмеялся, превозмогая боль.
- Да и я не годился, пока неожиданно им не стал. Тебе непременно нужно завести детей, док, ты просто обязан. И тогда… ты начинаешь понимать, что всё… проклятье… всё, что раньше казалось таким важным, просто чепуха по сравнению с желанием видеть их здоровыми и счастливыми. Господи. Я хотел… я хотел покончить с войной, чтобы дочь росла у меня на глазах. Полагаю, этому не бывать.
Уотсон ничего не сказал, совершенно опустошённый словами этого человека, с которым сражался бок о бок, но совершенно не знал его до этой последней минуты.
- Могу я попросить тебя об одолжении, док? Когда… когда в следующий раз ты будешь дома, не мог бы ты позвонить Луизе и Джеме и поговорить с ними? Рассказать им, что я думал о них до самого конца. А затем… затем пойди и найди себе девушку и заведи с ней детей, ладно? Не оставляй их, пусть растут около тебя. И завязывай с войной, док. Займись чем-нибудь другим, кроме стрельбы по ненормальным психам и штопки других ненормальных психов.
- Хорошо, Энди. Я попытаюсь. Сделаю, что смогу, - сказал Джон, обещая таким образом связаться с семьёй Мэтьюза и передать этот разговор, но что до него самого…
Он смотрел на раскинувшееся над пустыней звёздное небо и думал, что нигде он не будет на своём месте – только здесь, и хотя сейчас он был переполнен ненавистью к этому песку, пропитанному кровью друга, вцепившегося в его руку в предсмертной агонии – и это было страшно, он всё же думал, что если ему придётся покинуть это место, то он не сможет жить, потому что больше ему некуда податься.
Яркие картины воспоминаний погасли, и Джон вдруг ясно осознал, почувствовал всем своим существом, что он лежит в своей постели на Бейкер-стрит, что Шерлок мёртв, но теперь у него есть два ребёнка, которым он нужен и которых ему отдадут завтра днём. Он вернётся домой не один – с ними, и проведёт всю оставшуюся жизнь в заботах об их воспитании. И теперь он понимал, насколько Мэтьюз был прав, когда говорил, что все остальные тревоги отныне будут казаться мелкими и неважными.
Уотсон не забыл, что Мэтьюз умер через два часа, шепча имя своей подруги, а сам он сидел посреди пустыни и оплакивал своего друга, потому что потерял того, кто надеялся получить от него помощь и спасение, потому что, вопреки просьбам Мэтьюза бросить попытки и дать ему умереть, доктор продолжал терзать себя мыслями «что, если… что, если… что, если…», но был бессилен сделать хоть что-нибудь.
Он знал, что всё это произошло с ним в реальности, но не чувствовал липкой крови на руках или колючего песка в глазах – эти воспоминания отошли в тень и дали место другим. Он помнил, как пропускал сквозь пальцы волосы Шерлока, как касался нежной кожи новорождённых, и он удерживал эти образы в сознании, пока наконец не заснул.
************************************************
Алые полосы на белом.
К горлу Шерлока подступила тошнота. Он моргнул. Время замедлилось, а потом и вовсе остановилось.
Алый, белый, тёмно-каштановый, знакомый до боли солнечно-жёлтый.
Краска стекала со стены, жёлтые капли падали в лужу крови, но цвета не смешивались: ослепительно-яркий жёлтый и насыщенный алый существовали отдельно.
Детектив будто получил удар под дых, и это вывело его из ступора.
- Ирен! – он моментально очутился возле неё и опустился на колени. Её дыхание было поверхностным, но пульс был ровным и наполненным. Голова была разбита и из раны текла кровь, руки и ноги были покрыты сеткой неглубоких порезов, несмертельных, нанесённых со знанием дела. Шерлок опять почувствовал ком в горле. Он достал телефон, сбросил входящие сообщения и вызвал скорую помощь.