Но массовому безумию предавались не все. Были и такие, кто неверно трактовал роль священной инквизиции, находил ее противоречащей законам Божественной любви и даже Писанию. Билли смирился с существованием подобного мнения. Многие из его паствы не были до конца уверены в том, что Атлантик-Сити должен был сгореть.
Билли выбрался на песчаную косу и обвел взглядом собравшихся. Столько преданных глаз смотрело на него, но Тимоти тут не было. Архиепископ все еще сидел обнаженным в прихваченной первыми морозами грязи под мостом Бригантин. Перед внутренним взором Билли предстала картина самоистязания, которому подвергал себя его мальчик: лед сковал веки и губы, суровые декабрьские ветры беспощадно хлестали плоть. Он ничего не жалел для своего слепого сынишки, вкладывал в него всю душу, рассказывал об Иисусе, кормил его с ложечки овсянкой, нежно поправлял по вечерам одеяльце. В тот самый день, когда Небеса вернули сыну зрение, он купил ему велосипед с переключением скоростей, сигнальным рожком и багажником. А теперь его единственный сын подвергает себя бессмысленным истязаниям, как какой-то мученик-папист.
Воды священной реки так холодны. «Ну да ничего, — успокоил себя Билли. — Иордан тоже не курорт». Дрожа всем телом, приближается первый новообращенный, чернокожий мужчина, наверняка очередной житель Нью-Йорка, отчаявшийся найти свое место под солнцем на Стейтен-Айленде и решивший вверить свою судьбу в руки Спасителя. Воистину Бог говорит с нами не только посредством Писания или Моисеевых заповедей: уберите первую t в слове Staten, уберите распятие и получите Saten или Satan — Сатана.
Билли положил одну руку на плечо новообращенного, другую — ему на спину. В том, что касается таинства Крещения, Священное Писание не допускало никаких разночтений. Все тело должно погрузиться в воду, символизируя смерть, захоронение и последующее воскресение. Жалкое папистское брызганье ни в какое сравнение не шло с глубиной и проникновенностью истинного крещения.
— Мы сливаемся с Христом через подобие смерти, которую когда-то он безропотно принял. — Билли наклонил чернокожего, окунул его и несколько секунд удерживал под водой. — Мы возвращаемся к жизни для того, чтобы встать на новый путь. — Билли поднял новообращенного. Прозрачные капли стекали по эбеновому лицу слезами радости.
— Аллилуйя! — воскликнул принявший крещение, откашливаясь сквозь смех. Остров Сатаны остался для него в прошлом.
— Аллилуйя! — подхватила толпа.
Что ни минута, то новый обращенный. Но вот перед Билли по пояс в воде стоит его адъютант. С ним — невысокая полноватая женщина. «Еврейка», — определил Билли. Обычная женщина, лет сорока — ничего особенного. Хотя по-своему не лишена привлекательности: золотистая кожа, бирюзовые глаза, копна густых черных волос, ниспадающих на плечи.
— Это и есть?.. — спросил Билли.
— Думаю, да, — ответил Питер Скорца.
У нее не было одной руки. Из правого рукава парки выглядывала ухмыляющаяся культя. «Еще одна подсказка, — подумал Билли, — все в этой женщине порочное, левое, недоброе».
— Имя! — потребовал Билли.
Щелкая зубами, как кастаньетами, презрительно скривив рот, однорукая шагнула вперед.
— Джули Кац. А вы, я вижу, преподобный Милк.
Странно, священные воды не причиняют ей никакой боли. А ведь согласно Писанию священная река должна была отслоить плоть от костей Антихриста.
— Некоторые зовут тебя Шейлой из «Луны», — напомнил Билли.
— Это мой псевдоним.
Странно, глаз-фантом видел ее насквозь, но никаких червей под кожей, никакой саранчи на ребрах или скорпионов в сердце не было.
Он направил в свой левый глаз всю силу божественной воли, противопоставляя его пристальному немигающему взгляду женщины. От напряжения у Билли вздулись вены на висках.
— Тебе известно, за что ты была арестована?
— Трудно сказать. Во всяком случае, в этом есть некая предопределенность, не думаете? Иисус пытался меня предупредить.
— Христос разговаривает с тобой?
— Иногда, он мне все-таки брат.
Билли шумно вздохнул:
— Так ты считаешь, что ты — сестра Господа нашего Иисуса?
— Считаю, потому что это правда. По-вашему, это богохульство?
— Это не просто богохульство, Шейла из «Луны». — Беседа получалась малоприятной. Впервые за столько лет глаз-фантом Билли дал сбой, в него словно назойливая соринка попала, которую невозможно было вынуть. — Это…
И тут — знак! Яркий, недвусмысленный! Подобно тому как Святой Дух сошел на Спасителя в виде голубя, сейчас к ним летела обычная на первый взгляд чайка. Но Билли было ясно, что это не простая птица. Глаз-фантом словно раскалился добела, из глазницы в мозг сочилась расплавленная магма. «Как же ясно Господь изъясняет свою волю, — подумалось Билли в тот момент, когда чайка уронила большую черно-белую лепешку помета. — Как точен язык Небес».
«Знак» плюхнулся женщине прямо на бровь и сполз вниз по щеке.
— Черт! — выругалась она, вытираясь перчаткой.
— Чада Агнца, смотрите! — обратился Билли к Древу Жизни. — Царство Антихриста рухнуло! Весна сойдет на Новый Иерусалим, а вместе с ней и наш Спаситель!
Вот только вода не причинила ей никакого вреда.
И еще — никакой саранчи на ребрах.
Древо взорвалось громогласными возгласами радости, и с десяток золотых яблок упало в воду.
«Слава богу, что есть суд, — подумал Билли. — Слава богу, что есть инквизиция. Умудренные опытом судьи разрешат головоломку раз и навсегда. Они решат, что ждет Шейлу из «Луны» — смертная казнь или помилование; выяснят, кто она — еретичка или сам Антихрист, обычная строптивая еврейка или обреченная на вечные муки нечисть».
И этот суд, поклялся Билли, его сын ни за что не пропустит.
Сатану тошнило. Перегнувшись через борт «Боли», он блевал над Тихим океаном.
Рвота лавиной обрушилась в воду, словно из рога изобилия. Эндрю Вайверн изрыгнул восемь тонн сои, захваченной и проглоченной прежде, чем она успела облегчить массовый голод в Судане 1997 года. Дьявола вывернуло бурным потоком свежезамороженной плазмы, которую он урвал у канадских больных гемофилией. Он выплюнул тысячу пузырьков похищенного интерферона, предназначавшегося для пекинской онкологической клиники. Откашлял гору мелочи, собранной на прошлый Хэллоуин калифорнийскими школьниками для ЮНИСЕФ.
— Вас что-то тревожит? — участливо спросил Антракс, окинув взглядом только что образовавшийся архипелаг.
— Кац, — прокашлявшись, выдохнул Вайверн, у которого жгло в горле от только что совершенного пожертвования.
Какой хитрой пуповиной он связан со своим врагом, какой адской нитью? С этой женщиной, бросившей коварную фразу: «Пусть тот из вас, кто без греха…» Что она о себе возомнила? Останавливает добровольцев Билли, лечит от алкоголизма подругу, подставляет руки под зловонную рвоту, спасает ей жизнь, раздает бесплатные обеды. Ох уж эта Кац с ее теплоизоляцией.
— А что с ней не так?
— Эта сучка развила бурную деятельность.
— Но ее же схватили. Милк собрался выставить ее в Цирке.
Рождаемые пораженным проказой языком, сочащиеся сквозь гниль зубов, слова Антракса все же успокаивают.
— Сделает он это или нет, еще не факт. Разве что мы ему немного подсобим. Когда прибываем в Джерси?
— Через месяц. Не стоит нервничать, сэр. За нее никто не заступится.
— Я по опыту знаю, — возразил Вайверн, поглаживая тыльной стороной ладони пересохшие и распухшие губы, — что от христиан всегда нужно ожидать подвоха. Тогда с Галилеем все шло к тому, что они замучают его до смерти, я был абсолютно в этом уверен. Помнишь мое пари с Августином?
— Да уж, вы тогда проиграли кругленькую сумму.
— Триллион лир, Антракс. Целый триллион.
Государственная тюрьма Нью-Джерси напоминала гнездо земляных ос: этакий пространственный лабиринт из камер, коридоров и лестниц. Ее обитатели были отгорожены от внешнего мира не столько камнем, сколько замысловатой путаницей бесконечных переходов, спусков, винтовых лестниц. Любого беглеца в два счета сбила бы с толку бессистемность внутреннего устройства подземелья. Тем не менее тюрьма была оборудована в соответствии с последними достижениями науки и техники: дневное освещение, солнечные батареи, кондиционеры. Ногти у строптивых папистов выдергивали мигающие разноцветными индикаторами роботы. Тела гомосексуалистов растягивали на компьютеризованных дыбах. Ядерные реакторы раскаляли металлические раздвоенные языки, которые жалили неопределенщиков до тех пор, пока те не признавали свои заблуждения и не начинали умолять о принятии в лоно истинной церкви. Лишь на самом нижнем уровне, куда поместили Джули Кац, царила атмосфера средневековья.