С каждым днем камера № 19 казалась ей все меньше и меньше. Сырые стены как будто постоянно сближались, подчиняясь болезненному воображению Эдгара Аллана По. Своих сокамерников Джули знала по именам. Это были крыса Бикс — меховой шар на лапках, крыса Феба — тощая и настырная, всюду сующая свой любопытный нос, и крысенок — коротышка с огромными глазами и мягкой, как у котенка, шкуркой. Настоящая Феба, по подсчетам Джули, уже отходила свой срок и где-то на прошлой неделе должна была произвести на свет маленького Мюррея Спаркса, вопящий, слюнявый комочек плоти.
Несмотря на полную изоляцию от внешнего мира, Джули буквально ощущала, как молва о ней расходится по всей Республике. Что ни час на экранах кабельного телевидения Джерси разворачивалась очередная серия эпопеи о Шейле. Вот уже четыре месяца, как на первой полосе «Нью-Джеру-залем таймс» мелькали заголовки «Шейла схвачена», «Шейла брошена в подземелье», «Приближается суд», «Второе Пришествие неизбежно». Восторженно трезвонили церковные колокола, патрульные катера инквизиции постреливали в воздух разноцветными ракетами. «Суд приближается, — думала Джули, — все повторяется. Христос перед Пилатом, Жанна перед французскими священниками. Гори, еретик, гори». Каждую ночь ей снилось, что она тонет в море крови. Она просыпалась взмокшая от пота, соломенный тюфяк вонял, как воды пролива Абсекон. Страх Джули был липким на ощупь, как клюквенное болото, в котором она очнулась после возвращения из владений Вайверна. Мучила головная боль, желудочные и кишечные колики.
Послышалось бряцание ключей: точно так же когда-то звенели монеты, сыпавшиеся из автоматов стертой с лица земли «Тропиканы». Вошел Оливер Хоррокс. Тюремщик не вызывал у Джули никаких отрицательных эмоций. Скорее наоборот: он был одним из бывших читателей «Помоги вам Бог», и его неоапокалиптизм был куда более шатким, чем считало начальство. Хоррокс никак не мог решить, как он относится к Джули. То он считал ее виновной во всех бедах Джерси — от низкой урожайности пшеницы до так и не наступившего Второго Пришествия, а то вдруг втихую приносил ей свою порцию бисквита.
— Фу! — отпрянул Оливер Хоррокс, завидев крысиную сходку. — Ну вот, самый чистый город на земле и… крысы. Слишком уж глубоко закопались, вот в чем проблема. На такой глубине от крыс никуда не деться.
Был тюремщик иссохший и сгорбленный, с птичьим личиком, покрытым сеткой расширенных капилляров, так что будь Оливер женщиной, за глаза его называли бы не иначе как «старая карга».
— Не знаю, кто ты на самом деле, но крысы — это слишком. Идем.
— Куда? — У Джули нестерпимо зудел отсутствующий большой палец.
— Нам нельзя разговаривать с заключенными.
Оливер наклонился к Джули так, чтобы его не расслышали другие обитатели подземелья, и, отряхивая полосатый рукав ее арестантской куртки, прошептал:
— Только вот что запомни. Им интереснее тебя обратить, чем сжечь. Те, на кого я работаю, нормальные люди. Поговори с ними. Они тебя выслушают.
Вместе они поднимались по винтовым лестницам, наклонным коридорам, круто уходящим вверх туннелям, стены которых были неровными и влажными, как стенки пищевода, и наконец окунулись в ослепительно яркий день.
Иисус один-единственный раз позволил себе спросить у Бога, почему тот его оставил. Джули же повторяла этот вопрос снова и снова, бормоча его себе под нос, пока они с Хорроксом шли по мощенным золотистой плиткой тротуарам, запруженным смеющимися ребятишками. Они пересекли священную реку, обошли Силоамский пруд и миновали ряд аккуратных маленьких киосков. Безупречно вымытые улицы, стерильные тротуары, девственно-чистые решетки сточных колодцев. Все это стало реальностью лишь после того, как Билли Милк отнял город у мафии. Он выскреб Атлантик-Сити, обратил лицо Блудницы к солнцу, вытравил вшей. В безукоризненно чистой витрине магазина игрушек хорошенькая девочка-подросток рассаживала говорящих кукол, тут же красовался уже расставленный игрушечный набор «Содом и Гоморра», а рядом на штативе были выставлены книги Мелани Марксон в ярких обложках. Когда-то, вспомнила Джули, на этом месте стоял «Смитти Смайл», магазинчик розыгрышей тети Джорджины. Он будто пережил перевоплощение: в нем больше не было места гвоздикам-брызгалкам, свечам в виде фаллоса, соленым ирискам и подушкам-вякалкам.
Они пересекли площадь Второго Пришествия и вошли в здание, напоминавшее огромных размеров шлакоблок. Бесконечный коридор увешан полотнами, на которых были запечатлены, как показалось Джули, знаменательные события в истории библейской юриспруденции. Вот Илия обезглавливает поклоняющихся Ваалу… Вот Гедеон избивает старцев Сокхофа… Вот дети потешаются над Елисеем, и их сейчас разорвут медведи… А вот Иаиль пригвоздила голову Сисары к земле колышком от шатра.
Зал суда представлял собой белоснежную палату, напоминавшую камеру в детоксикационном центре, где год назад держали Фебу. У одной из стен за столом из полированного камня сидели трое судей в строгих темно-синих костюмах. В противоположном углу на возвышении занимали два кожаных кресла еще двое мужчин в серых костюмах-тройках и узких черных галстуках. Их сходство говорило о кровном родстве. «Отец и сын, — улыбнулась про себя Джули, — первосвященник и архиепископ, Пилат и Пилат-младший». Что-то отвратительное, даже дьявольское чувствовалось в этой паре, Ах да, этот скачок от молодости к дряхлости. От молодости? Нет, несмотря на мальчишеские веснушки и рыжие вихры, отпрыск Билли Милка не был молод. «Примерно моего возраста, — подумала Джули. — Нет, старше. Старше, и если не мудрее, то циничнее». Чем дольше Джули вглядывалась в это лицо, тем отчетливей видела в нем аскетическую безжалостность к собственному телу, умерщвление плоти, возведенное в культ.
— Можете начинать, — кивнул Билли Милк судьям.
Своими поступками и учением Иисус косвенно призывал любить своих врагов. Странная идея, внутренне противоречивая и неразумная. По отношению к этому человеку, злодею, учинившему кровавую резню на Променаде и убившему тетю Джорджину, Джули испытывала лишь одно чувство — откровенную ненависть без всяких примесей.
— Архидиакон Фелпс, — представился средний судья как-то спокойно, почти по-отечески мягко, и принялся приводить в порядок десятки вырезок из газет, разбросанных по столу. Он был хорошо сложен и отличался приятными чертами. Смуглое лицо южанина окружал ореол светлых волос. — Слева от меня архидиакон Дюпре, справа — архидиакон Мартин. Шейла из «Луны», прошу вас встать.
— Меня зовут Джули Кац.
— Но, если не ошибаюсь, вы автор этой колонки советов, цикла «Помоги вам Бог»? — спросил архидиакон Дюпре. Его округлое лицо было сплошь изрыто оспинами, словно его слепили из какого-то губчатого материала.
«Им интереснее обратить тебя, чем сжечь, — сказал ей тюремщик. — Те, на кого я работаю, нормальные люди».
— Да, это писала я, — призналась Джули.
— Какую цель вы преследовали, создавая эту рубрику? — задал свой вопрос архидиакон Мартин. Этот был сухопарым и каким-то беспокойным. Он то и дело сплетал и расплетал пальцы.
— Я хотела разрушить империю ностальгии.
— Разрушить что, мэм?
— Империю ностальгии. — Сейчас Джули ничего другого не оставалось, кроме как изложить свои взгляды максимально четко — другого пути она не видела. Коль скоро двусмысленность ведет к обвинению в преступлении, нужно постараться ее избежать. — Я хотела научить людей смотреть в будущее. Но это было шестнадцать лет назад, а сейчас мои цели не столь высокопарны, я решила действовать более поступательно и методично.