С краю примостился усталого вида человек, вынул блокнот, положил его на колени и откинулся на спинку, прикрыв глаза. Это был местный репортер.
По правому проходу быстрой походкой прошагал индийский студент с книжками под мышкой. Затем оглянулся, протиснулся между сидевшими в одном ряду и спинками стульев предыдущего, устроился посередке, открыл одну из книжек и углубился в чтение.
Вошла еще одна парочка. На мужчине был коричневый пиджак и серые фланелевые брюки. Вишневого цвета галстук сочетался с не очень белой рубашкой в тонкую голубую полоску. Под серой кепкой виднелись седеющие волосы. У него были желтоватые усы заядлого курильщика и живот любителя пива. Он вошел, агрессивно выставив вперед свое пузо.
"Этот из профсоюзов, - подумал Таррант. - Братец Блоггс. Зачитает заявление исполнительного комитета". Таррант с сочувствием посмотрел на его супругу. Это была женщина с желтоватым цветом лица и в очках в проволочной оправе. Она смущенно семенила за своим самоуверенным супругом. Хоть вечер выдался теплый, на ней было мешковатое черное пальто, на руках - маленькие коричневые перчатки, а на голове похожая на горшок фетровая шляпа.
"Собственного изготовления, - отметил Таррант. - Когда супруг и повелитель вечерами занят профсоюзными делами, она посещает занятия по рукоделию". Он взялся за бинокль, висевший у него на шее.
Человек с пивным пузом проталкивался по одному из рядов, его жена трусила следом. В бинокль Таррант видел, как шевелились ее губы. Надо полагать, она бормотала извинения. Ее муж внезапно остановился, и она врезалась в него. Он сердито посмотрел на нее и недовольно мотнул головой. Она села и съежилась, словно перепуганный кролик.
Ее муж оглядывался по сторонам настороженно, даже враждебно, медленно поворачивая голову то вправо, то влево. На какое-то мгновение он уставился прямо на квадратное окошечко кинобудки. Таррант вдруг испытал тревожное ощущение, но затем успокоился. Его не было видно из зала. Он успел проверить это заблаговременно.
Братец Блоггс сунул в ухо мизинец и раздраженно стал вертеть им. Затем он повернулся, сел на стул и, сложив руки на груди, застыл в позе непоколебимого пролетарского вождя.
- Господи, - вдруг тихо пробормотал себе под нос Таррант. На это Бутройд оторвал взгляд от слайдов и тревожно спросил:
- Что-то не так?
- Нет, - отозвался Таррант. - Все в порядке. Просто я увидел двоих своих знакомых...
Прошло полчаса. Седовласый и эксцентричный член парламента представил собравшимся эс-Сабаха Солона, возглавлявшего правительство Свободного Кувейта.
Тот, в свою очередь, представил аудитории министра иностранных дел по имени Рида Тувайни.
Затем началась демонстрация слайдов, сопровождавшаяся полными горечи комментариями министра иностранных дел, вызывавшими искренние аплодисменты.
Затем слово взял эс-Сабах Солон, - среднего роста, с густыми черными волосами и большим носом, торчавшим между огненных глаз. Он был одет в серый костюм и белую рубашку. По-английски говорил с акцентом, но достаточно четко. В нем чувствовалась уверенность в себе, здравомыслие и пламенная энергия, впрочем, находившаяся под хорошим контролем. И внешность, и манера держаться находились в странном контрасте с абсурдностью темы собрания.
Он продемонстрировал на экране какую-то замысловатую геометрическую фигуру, призванную доказать, что именно он, эс-Сабах Солон, является истинным законным правителем Кувейта. Упомянув ранее показанные слайды, он отметил, что его соотечественники изнемогают под ярмом угнетателей. Затем заговорил о будущем.
- Тирания несет в себе семена саморазрушения. - Его голос хоть и не отличался громкостью, но был хорошо слышен по всему залу. - Угнетение вызывает желание и силы добиться свободы. Но дайте срок! - Тут эс-Сабах Солон обвел взглядом зал и продолжил: - Придет день, и очень скоро, друзья мои, когда угнетатели поймут, что такое гнев народных масс. У нас есть силы дать достойный отпор тиранам. Медленно, но верно мы наращиваем военную мощь с тем, чтобы преданные идеям независимости люди с оружием в руках заявили о наших правах и чтобы очистительный ветер свободы наконец пронесся над нашей любимой родиной.
Эс-Сабах Солон соединил ладони и заговорил медленно, но с большой выразительностью:
- Готовы ли вы поддержать нас? Думаю, что готовы. Вы спросите, как? И я вам отвечу. Дело не в деньгах. - По залу прокатился легкий гул одобрения. - Дело в вашей доброй воле. Мы хотим, чтобы вы потрудились ради нашей страны и помогли создать тот общественный климат, ту атмосферу, в которой наши задачи, цели предстали бы в истинном демократическом свете. Напишите вашим членам парламента, который является отцом демократии, напишите в ваши газеты. Примите резолюции на ваших профсоюзных и партийных собраниях резолюции, которые поддерживали бы справедливую борьбу нашего народа. - В конце каждой фразы эс-Сабах Солон для вящей убедительности тихо хлопал в ладоши. - Помогите нам довести до сведения мировой общественности факт нашего существования. Расскажите всем о том, что мы преследуем достойные, благороднейшие цели. А когда пробьет час, и мы выступим, чтобы освободить четыреста тысяч наших томящихся в неволе соотечественников, поднимите голос в нашу защиту! - Он широко раскинул руки, обращаясь к собравшимся. - Вы живете в свободной стране. Я прошу вас: помогите моим собратьям, которые влачат жалкое существование в рабских оковах. - Он замолчал и после значительной паузы голосом, срывающимся от волнения, Добавил: - Я верю, что вы нас не подведете.
В зале зааплодировали. Эс-Сабах Солон сел и стал прихлебывать воду из стакана, а седовласый член парламента осведомился, нет ли у присутствующих вопросов.
Тогда встал человек с бледным лицом и печальными глазами, нервно откашлялся и спросил:
- Вы упоминали военную мощь. Означает ли это, что вы намерены применить насилие?
- Нет! - сказал эс-Сабах, снова вставая. Его голос теперь был окрашен негодованием. Правительство Свободного Кувейта никогда не прибегнет первым к насилию. Но не следует забывать, что в настоящее время в Кувейте, по сути дела, идет война - война между безоружными кувейтцами и их поработителями, опирающимися на иноземные штыки. - Он горестно покачал головой. - Если эти несчастные - мужчины, женщины, дети - возопят о помощи, то неужели мы посмеем отказать им?