Мужчина молчал минут пять. Видно, собирался с силами. А может, не знал, с чего начать. А потом всё же заговорил.
— Вы же знаете, что моя жена сильно больна. У неё опухоль мозга.
— Да. Я прекрасно об этом осведомлена. Я присутствовала на операции в качестве ассистента, а потом к ней заходила, чтобы узнать, как Виктория Викторовна поживает.
— Да. Она говорила. И спасибо вам за это. Жена много говорит о вас. Вы хорошо на неё влияете. И я хотел вас попросить заходить к ней. Когда вы на работе. Хотя бы полчаса в день уделить ей. Я не знаю, почему, но вы ей нужны. Будто как-то связаны с ней. Вы ей нужны. Вы будто жизнь в неё вдыхаете.
М-м-м, что?!
Если ранее я была ошеломлена, то сейчас даже не знаю, как назвать своё состояние. У меня шок в десятой стадии.
Я многое предполагала, но не это уж точно. Всё что угодно: от благодарности до скандалов и угроз, чтобы вообще не приближалась к их семье. Но совершенно не этого.
Какого чёрта? Почему я должна думать о человеке, который разрушил мою жизнь? По вине которой теперь Поля без одного родителя. Росла без папы. Почему тогда никто не думал, каково будет мне? Что чувствую я, чёрт побери?
Почему я должна всех спасать? Почему? Я что, похожа на мать Терезу – всепрощающую и всем помогающую? Я уверена, что Виктория Викторовна даже ничего никому не рассказала, что именно она повинна в том, что случилось пять лет назад.
Зачем я вообще вернулась в этот город?
— Виктор Петрович...
Начинаю говорить. Нервно тру лоб пальцами, чтобы собраться с мыслями. Пытаюсь правильно подобрать слова, но меня перебивают.
— Соня, пожалуйста. Вы наша последняя надежда. Очень больно видеть родного человека потухшей, умирающей. Она будто жить не хочет. А у вас получается пробудить в ней жизнь. Но всё же мне хочется знать, что было в прошлом между вами? Ведь что-то было. Я в этом уверен.
— Спросите это у вашей жены, — а через секунду добавила: — Хорошо, я буду заходить к ней. В обеденный перерыв, минут на двадцать.
— Спасибо, Соня. Я очень благодарен вам за вашу помощь. Спасибо.
Мужчина благодарил меня и благодарил. Я же молчала. И не потому, что принесли обед и следовало поесть и идти работать. А просто потому, что не хотела разговаривать с этим человеком.
Может, это неправильно – отказываться, когда ты нужна больному человеку. Но вот только я устала быть матерью Терезой и всех спасать. Кто б меня спас?
С того дня я почти каждый день заходила к Виктории Викторовне в обеденный перерыв. Женщина была очень рада меня видеть. Расспрашивала меня обо всём, улыбалась и просила больше рассказать о себе.
В это же время, как будто специально, приходил Егор. По его лицу я сразу поняла, стоило только его увидеть в первый раз, что он не удивлен застать меня здесь. Значит, Свободин-старший всё ему рассказал.
Я старалась относиться к нему нейтрально. Будто он всего лишь сын нашей пациентки. И ничего более. Забыть о том, что у нас с ним есть общее прошлое. И у меня получилось. Правда, конечно, не сразу, но всё же получилось. Первое время во всём теле было напряжение.
После я научилась просто не обращать на него внимание, если он находился в палате своей матери.
И вот сегодня после обеда я сидела на стуле возле кровати Виктории Викторовны, рассказывая о своём детстве. Как вдруг сзади себя услышала тихий, но отчётливый скрип двери. Я сразу почувствовала, что это он.
— Всем привет, — раздался за спиной хорошо знакомый мужской голос с низкими хрипловатыми нотками. Я так и знала – Егор.
Не обернувшись, я обронила лишь небрежное:
— Здравствуйте! — и дальше продолжила свой рассказ, расслабленно сидя на стуле. — В детстве я очень любила лечить не только взрослых, но и собак и кошек. Меня мама в детстве ругала, что я всех бездомных животных домой тащу и лечу. А папа всегда гордился. Ну и, конечно, себя позволял лечить. Я очень родителей люблю.
— А где они сейчас?
— За границей, Виктория Викторовна. У папы там свой бизнес. Ну, и мама с ним. Куда он без неё? Если б не она, то папа бы целыми сутками пропадал на работе. В этом я вся в него. Люблю то, чем занимаюсь. Но сейчас всё по-другому.
— Например?
Мама Егора чуть подаётся вперёд, желая узнать подробности. И в палате наступает тишина, будто каждый из тех, кто находится в помещении, прислушивается к моему рассказу о своей жизни.
— У меня другие приоритеты.
Говорить о Полине, когда в палате находится её отец, я не хочу. Да и в принципе не хочу говорить о ней никому. Не хочу, чтобы её касалось всё это. Она совсем ещё маленькая. Кроха. Хоть и довольно умненькая девочка. Но она ещё ребёнок. И впутывать её во всё это я не хочу.