— Иди за ним, если знаешь, что сказать.
Он сжал зубы. Впервые за всё время, что он был в моей жизни, я почувствовала мелькнувшую в нём неуверенность.
— Каким бы он ни казался взрослым, Борис, ему восемнадцать. Он знает приёмы рукопашного боя, он умеет стрелять, он вытащил тебя из мясорубки, но он мальчишка. И он – мой сын, — голос стал дрожать. – Мой! Твоим он никогда не был, а тут ты… Да почему я должна в этом участвовать?! Почему я должна терпеть ваши обвинения?! Почему я оправдываться должна непонятно за что?! Всё из-за тебя и твоих игр, всё…
Он двинулся ко мне.
— Камила, хоть ты…
— Да отстань ты от меня! – крикнула я. – Иди объяснись с сыном! Я уже большая девочка, как-нибудь разберусь со своими чувствами! Иди! – махнула на дверь рукой со стаканом, совсем забыв про него. Виски плеснулся на пол, мне на кисть, на ногу.
Борис взял мою руку и забрал стакан. Вытер кожу и вдруг прижал ладонь тыльной стороной к губам. Я нервно выдохнула и выдернула кисть.
Залпом допив виски, он вернул пустой стакан мне и пошёл за Ярославом. Я сглотнула. Что будет теперь? А какая уже разница? Разве от меня что-нибудь зависит?
Борис
Кровать в комнате Ярослава была примята, но не расстелена, дверь на балкон открыта настежь. Сквозь окно я видел сына. Он стоял у перил и смотрел вдаль, как недавно – его мать. От неё он унаследовал гораздо больше, чем было заметно на первый взгляд.
Едва я подошёл, он резко развернулся ко мне. Говорить я ничего не стал – посмотрел ему в глаза. В них был живущий в Камиле огонь. Именно этот огонь я любил в ней – вызов, который она, не боясь, бросала мне.
— За восемнадцать лет вы ни разу не появились в нашей жизни. Так почему сейчас?
— Потому что один смелый парень, рискуя собственной шкурой, вытащил меня из передряги и привёз к лучшему хирургу. Знаешь, что я подумал, когда очухался?
— И что же?
— Что сдох и попал в рай. Потому что твоей матерью могло пахнуть только в раю. У неё поганые духи, но… — Я усмехнулся и покачал головой.
Ярослав вдруг тоже хмыкнул, хотя доброжелательного в его ухмылке ни черта не было.
— У неё поганейшие духи. Но я дарю их ей на каждый день рождения.
Мы замолчали. Тишина длилась минуту, а то и две.
— Не вини мать за то, что не рассказала тебе про меня. Она действительно не знала, кто я.
— А вы? – он повернул голову. Взгляд его словно бы сканировал меня. – Вы знали?
— Нет. Когда мы с Камилой расстались… когда я оставил её, я понятия не имел, что она беременна. И, знаешь, Ярослав, хорошо, что это было так. Может быть, если бы я знал о тебе, мы бы сейчас не разговаривали.
— Почему?
— Потому что ни тебя, ни твоей матери не было бы в живых. Человек, который хотел разделаться со мной и Глебом, хочет этого уже очень давно. Мне незачем тебе врать.
— Вы любили мою маму?
— Да. Всю жизнь, — ответил я, не задумываясь. – Всю свою жизнь. Думаю, что я буду любить её и после смерти.
— Если вы любили её, почему не пытались найти?
— Потому что любил, — сказал жёстко. – Слышал когда-нибудь притчу о царе Соломоне и двух женщинах?
— Что-то такое слышал…
— Поверь, Ярослав, быть на месте той, которая отдала своего ребёнка – поганая штука. Но куда хуже понимать, что ты угробил самое дорогое, что у тебя есть из-за собственного эгоизма. Смысл любви в её жертвенности.
Я смотрел на взрослого сына с благодарностью самому себе, что в тот мерзкий сырой день поступил так, как поступил.
Снова наступило молчание.
— Так выходит, я — Ярослав Борисович?
— Выходит, так. Но пока тебе лучше оставаться Ярославом Ярославовичем.
— Почему?
— Потому что на меня идёт охота. И пока она не закончится, всё, что дорого мне, становится мишенью.
Он вдруг протянул мне руку. Я крепко, без слов, пожал её и, рывком, притянул сына к себе. Обнял его и похлопал по плечам. В глазах появилось жжение.