— Сын, — прохрипел я. – Чёрт возьми! Мой сын.
***
Камила
Прошло больше получаса, а ни Ярослав, ни Борис со второго этажа не спустились. Не было слышно ни криков, ни шума, и я понятия не имела, что происходит между ними. Точивший много лет сердце червь обиды хотел, чтобы сын обрушил на голову Бориса всевозможные обвинения и выставил за дверь, игнорируя любые объяснения. Но мне не девятнадцать, чтобы поддаваться деструктивным эмоциям. Я же взрослая женщина. Взрослая, чёрт подери, женщина! И наши отношения с отцом Ярослава — только наши.
Чтобы отвлечься, я решила хоть что-нибудь приготовить. Но холодильник оказался в буквальном смысле пустым. Только в морозилке лежало несколько пакетов замороженной смеси и кусок мяса. Зато консерв и круп в столе я нашла предостаточно. Пока обшаривала полки, обнаружила аптечку. Хорошо бы было обнаружить ещё и достаточное количество лекарств в ней, а не пару пузырьков антисептика, просроченное жаропонижающее, абсорбент с клубничным вкусом и всё на этом. Но что теперь?
Крышка банки с фасолью открылась с хлопком, а я наконец услышала голоса.
Первым зашёл сын, Борис за ним. Я посмотрела с вопросом на каждого.
— У меня лучший парень на свете, — сказал Борис с нескрываемой гордостью.
Взгляд его был прикован ко мне.
Я хотела отшутиться, но слова куда-то делись.
— Да. Так и есть. Лучший.
Подойдя, он забрал у меня банку, поставил на стол и дотронулся до лица. Кончиками пальцев, не стесняясь сына, обвёл контур и убрал мне за ухо выбившуюся прядь. В горле встал ком.
— Ярослав, — прошептала я, забыв, где я и сколько мне лет. – То есть… Борис…
Он убрал руку.
— Больше не будешь обвинять меня в том, что я не рассказала тебе про отца? – обратилась я к сыну.
— Не буду.
Я кивнула. В воздухе витала неловкость.
Борис показал на банку.
— Праздничный ужин?
— Просто ужин. Сядь, — показала ему на стул. – Надо обработать твоё плечо. Ярослав, принеси, пожалуйста, мою сумку. Кажется, она в гостиной. Если нет, посмотри в комнате наверху. И…
— Мам, я только что узнал, что он – мой отец. Ты можешь хоть на десять минут забыть, что ты врач?
У Бориса дрогнул уголок губ.
— Не могу. Уж точно не сейчас. Если я забуду, что врач, ты можешь остаться без отца очень быстро. Так что давай, — махнула на дверь. — Мне нужна сумка.
— Если ты хотела остаться наедине с отцом, могла бы так и сказать.
— А ты уже его отцом называешь?
— Он же мой отец, как мне ещё его называть?
Вопрос был, очевидно, риторический. Дожидаться ответа сын не стал. Я повернулась к Борису и взглядом показала на стул, а сама, включив плиту, достала из горе аптечки антисептик.
— О чём вы разговаривали?
— Да так… — ответил он уклончиво. – О том, о сём. Я сказал Ярославу, что ты не знала, кто я.
— Вот уж спасибо. Это избавило нас от множества сложностей.
— Можешь не язвить?
— Не могу.
В молчании я закатала его рукав. Сняла повязку. Дотронулась с одной стороны, затем с другой.
— Ками…
— Больно?
— Было бы, если бы не твои руки. А так почти приятно.
Я дотронулась ещё раз. Учитывая, сколько прошло времени, всё выглядело более, чем прилично. Смочив антисептиком ватный тампон, я обработала кожу. Намочила второй и только хотела обработать ещё раз, Борис перехватил мою руку.
— Ну что ещё? – строго не вышло. Голос прозвучал тихо и глухо.
— Тебе знакомо чувство, когда долго живёшь без чего-то? Со временем привыкаешь, начинает казаться, что всё в порядке – жизнь течёт своим чередом. А потом это что-то возвращается, когда не ждёшь, и твоя нормальная жизнь оказывается мыльным пузырём. Всё, что делал…
— Не надо снова, прошу тебя. Про мыльные пузыри, воздушные замки, жертвы… Политика научила тебя красиво говорить. Только лапшу я предпочитаю в тарелке, а не на ушах.
Я высвободила руку. Да, это чувство было мне знакомо – смех, когда хочется плакать, улыбка сквозь боль. И новый день, когда, вроде бы, всё в порядке, но солнце не такое яркое, как могло бы быть. Когда строишь новое на развалинах собственной жизни, собственных чувств, реконструируешь душу. И всё идёт, как идёт, а потом появляется то, что и было твоей душой. Тот, кто был душой, кому отдано сердце.