— Это... что это? — прошептала я, чувствуя, как голова идет кругом.
— Эфир, — его голос прозвучал как якорь в этом бушующем море ощущений. — Основа всего. Твоя кровь позволяет тебе видеть его. Чувствовать.
Я посмотрела на него и ахнула. Вокруг Александра не было золотых нитей. Его окутывала плотная, бархатная тьма, усеянная крошечными серебристыми звездами, как ночное небо. Он был островком спокойной, холодной мощи в этом бурлящем потоке.
— А ты... ты другой, — выдохнула я.
— Все мы разные, — он не стал отрицать. Его пальцы всё ещё сжимали моё запястье, и сквозь это прикосновение я чувствовала отголоски его силы — глубокой, древней, затаённой. — Теперь посмотри на себя.
Я опустила взгляд и едва не вскрикнула. От меня самой исходило сияние. Не яркое и ослепляющее, а мягкое, лунное, переливающееся серебром и перламутром. И сквозь это сияние проступали те самые узоры, что я видела прошлой ночью — но теперь они были объёмными, живыми, они пульсировали в такт моему сердцу.
— Дети Луны, — проговорил он, и в его голосе прозвучало нечто, от чего по спине побежали мурашки. Было ли это благоговение? Или голод? — Ваш свет — единственное, что может затмить Тень. И единственное, что может по-настоящему обжечь таких, как я.
Он отпустил мою руку, и видение начало таять. Краски поблёкли, звуки притихли. Я снова стояла в обычной библиотеке, дрожа как осиновый лист, но с умом, переполненным открытиями.
— Почему? — прошептала я, глядя на него. — Почему ты помогаешь мне, если мой свет может тебе навредить?
Он отвернулся, его профиль в полумраке казался высеченным из камня.
— Потому что есть вещи страшнее, чем быть обожжённым, — тихо сказал он. — Есть вещи, которые должны оставаться запечатанными. И твоя жизнь... — он обернулся, и его взгляд был тяжёлым, — ...твоя жизнь сейчас — единственное, что стоит между этим миром и тем, что жаждет вырваться наружу. Я не позволю им забрать тебя. Ни Тени... ни другим.
В его словах была не просто решимость. Была одержимость. И я поняла, что наша связь — не случайность. Это была судьба, переплетение двух противоположностей, приговорённых друг к другу. И этот приговор был одновременно и проклятием, и спасением.
Он все еще стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с прохладой его истинной сущности. Воздух между нами сгустился, заряженный невысказанными словами и внезапно осознанной тягой.
— Ты боишься меня сейчас? — его голос был низким, чуть хриплым. Он медленно поднял руку, но не дотронулся, давая мне возможность отступить.
Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Страх растворился, уступив место чему-то новому, огненному и щекочущему нервы. Я видела, чем он был. И это не отпугивало. Это манило.
Его пальцы наконец коснулись моей щеки, и я закрыла глаза, погружаясь в это ощущение. Его кожа была обжигающе теплой, почти человеческой, но под ней чувствовалась та самая бархатная, звездная тьма, что я видела в Эфире.
— Ты должна бояться, — прошептал он, склоняясь так близко, что его дыхание смешалось с моим. — Я — всё, против чего тебя предостерегали. Всё, с чем должна бороться.
— Тогда почему это кажется таким... правильным? — мои слова зазвучали тихо, почти мольбой.
На его губах появилась горьковатая улыбка.
— Потому что самые сладкие яды всегда скрываются в самых красивых оболочках. — Его большой палец провел по моей нижней губе, и всё мое тело отозвалось на это прикосновение электрическим током. — И ты... ты самая опасная из них. Ты — свет, который может уничтожить меня. И я не могу оторваться от тебя.
Это было признание. В его голосе звучала не просто страсть, а отчаяние пленника, добровольно надевающего цепи.
Я подняла руку и накрыла его ладонь своей. Сияние моей кожи на мгновение вспыхнуло ярче там, где мы соприкоснулись. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Боль, смешанная с наслаждением, промелькнула в его глазах.
— Может, ты не должен, — прошептала я, поднимаясь на цыпочки, сокращая и без того крошечное расстояние между нами.