В первый раз, когда он заметил меня, его взгляд скользнул по мне с полным безразличием. Пустота. Именно то, чего они хотели добиться.
Но я не сдавалась.
В следующий раз, когда наши взгляды встретились, я не отвела глаз. Я смотрела прямо на него, в эти серые, теперь такие чужие глаза, и позволила всему — всей боли, всей тоске, всей ярости — отразиться в моём взгляде.
Он нахмурился. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то... смущённое. Растерянное. Он резко отвернулся.
Это была маленькая победа. Трещина в стене.
Я стала говорить с ним, не произнося ни слова. Я носила то платье, в котором была в библиотеке. Я использовала те же духи. Я напевала ту мелодию, что играла из его телефона в тот вечер, когда мы сидели на крыльце его дома.
Однажды я прошла так близко, что рукав моего свитера задел его руку.
Он вздрогнул, как от удара током, и отшатнулся. Его глаза расширились, в них на секунду вспыхнуло что-то дикое, узнающее. Он поднял руку, словно желая схватить меня за запястье, но тут же опустил её, сжав в кулак.
— Извините, — пробормотал он, голос его был хриплым. Он смотрел на меня, но словно видел что-то сквозь меня.
— Ничего страшного, — ответила я мягко, и в моём голосе прозвучала та самая интонация, с которой я говорила ему «глупый» в ту ночь в библиотеке.
Он замер. Его взгляд стал острым, изучающим. Он вглядывался в моё лицо, и я видела, как в глубине его пустых глаз что-то шевелится, пытаясь пробиться наружу.
— Мы... мы знакомы? — наконец выдавил он. В его голосе прозвучала неподдельная, мучительная неуверенность.
Кристина, стоявшая рядом, резко схватила его за локоть.
— Нет, Лекс, не знакомы. Пойдём.
Она потянула его за собой, бросив на меня взгляд, полный такой ненависти, что от неё мог бы загореться воздух.
Но я уже не обращала на неё внимания. Я смотрела ему вслед. Он шёл, но обернулся ещё раз. Его взгляд был полон смятения. Трещина становилась шире.
Они могли стереть его память. Но они не могли стереть меня. Потому что я была не просто воспоминанием. Я была частью его самого, той частью, что он сам когда-то признал. И теперь эта часть требовала своё обратно.
Пусть он не помнил моего имени. Но он начинал помнить боль. Тоску. И меня.
Той ночью за ужином я молча ковыряла вилкой в картофельном пюре. Тишину нарушал только стук приборов. Леша откашлялся.
— Слушай, Диан... — начал он нерешительно. — Мы с мамой кое-что заметили.
Я подняла на него взгляд.
— Ты последние дни... — он мотнул головой в сторону окна, за которым был виден университет, — ...ты как призрак. Ходишь, не видя ничего вокруг. И этот Воронов... Ты словно нарочно всё время оказываешься рядом с ним.
Тётя Вика положила руку на мою.
— Детка, мы видим, что ты страдаешь. Может, хватит? Может, просто оставить всё как есть? — в её глазах стояли слёзы. — Я не могу смотреть, как ты себя изводишь. Он, видно, не тот человек, с которым стоит связываться.
Я отодвинула тарелку. Они видели лишь верхушку айсберга — моё молчаливое преследование. Они не видели битв с Тенью, ритуалов, поцелуя в библиотеке. Они не знали, что он не «не тот человек». Он был единственным человеком.
— Вы не понимаете, — тихо сказала я. — Это не просто... симпатия. Это что-то гораздо большее.
— Что может быть больше? — Леша нахмурился. — Он тебя игнорирует, Диан! Смотрит сквозь тебя! Ты что, хочешь всю жизнь бегать за парнем, который даже не узнаёт тебя?
«Он начинает узнавать», — промелькнуло у меня в голове, но я не сказала этого вслух.
— Это сложно объяснить, — я посмотрела на тётю Вику. — Ты же верила в подкову. Верила в то, что мама исчезла не просто так. Поверь и сейчас. Поверь, что я... что мы с ним... связаны. И эта связь важнее, чем кажется.
Тётя Вика сжала мои пальцы.
— Я верю, что ты веришь в это, — прошептала она. — Но я твоя тётя. Я не могу позволить тебе разрушать себя из-за призрака. Из-за человека, которого, возможно, никогда не было в твоей жизни так, как тебе кажется.
Леша тяжело вздохнул.