В его голосе была не ревность. Это было отвращение. Глубокое, физиологическое отвращение за меня.
— Он сказал, что убрал слабость. Что сделал меня сильнее, — мои губы искривились в чем-то, что должно было быть улыбкой, но получилось гримасой боли. — И самая ужасная часть? В этом есть своя... правда.
Александр отшатнулся, будто я его ударила.
— Ты слушаешь себя? Он убил твою мать! Он назвал ее слабостью!
— А Кристина? — выпалила я, и тут же пожалела. Его лицо побелело. — Ты бы назвал ее слабостью? Твою сестру? Ты бы принял утешение от того, кто перерезал ей горло?
Он замер. Я видела, как в его глазах кипит борьба. Гнев. Боль. И ужасающее понимание.
— Это... не одно и то же, — прохрипел он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Это РОВНО ТО ЖЕ САМОЕ! — крикнула я, и наконец во мне прорвалось все — вся боль, вся ярость, все отчаяние. — Он вплел себя в самую сердцевину моего горя! Он взял самое страшное, что было в моей жизни, и превратил это в... в мост между нами! И когда он говорит, что понимает мою боль, он не лжет! Он ее архитектор!
Слезы текли по моему лицу, но я даже не пыталась их смахнуть.
— И да, он прикоснулся ко мне. И я не оттолкнула его. Потому что я смотрела в глаза существу, которое отняло у меня все, и видела в них то же одиночество, что и во мне. И это... это свело меня с ума.
Я ждала, что он закричит. Что развернется и уйдет. Что назовет меня монстром.
Но он просто стоял, дыша тяжело и неровно, глядя на меня — не с отвращением, а с ужасающим, леденящим состраданием.
— Он сломал тебя, — тихо сказал Александр. — Не физически. Он сломал твое восприятие. Смешал боль с... чем-то еще. Это его оружие. И оно страшнее любой магии.
Он снова подошел, медленно, как к раненому зверю, и взял мои руки в свои. Его ладони были грубыми и теплыми. Реальными.
— Ты не должна слушать его. Даже если в его словах есть крупица правды. Особенно тогда.
— А что мне делать? — мой голос звучал сломанно. — Как ненавидеть его, когда эта ненависть... когда она так похожа на то, что я чувствовала все эти годы к самой себе?
Александр сжал мои руки так сильно, что стало больно.
— Тогда мы будем ненавидеть его вместе. За то, что он сделал с тобой. За то, что он сделал с твоей матерью. За каждую слезу, каждую бессонную ночь. Мы возьмем эту связь, которую он пытается создать, и превратим ее в петлю на его шее.
Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его плечо. Не было страсти в этом объятии. Была лишь сталь. Решимость.
— Ты не одна в этой тьме, Диана. Я здесь. И я не позволю ему забрать у меня тебя. Никакими уловками. Никакими извращенными играми.
И впервые за эту ночь что-то ледяное внутри меня дрогнуло. Это не была любовь. Это было нечто более простое и более прочное в данный момент.
Это был союз.
И глядя в его глаза, я поняла: моя война с Азриэлем только что перешла на новый, еще более страшный уровень. Теперь это была битва не только за мир и не только за месть.
Это была битва за мою душу. И Александр только что бросил свою на чашу весов.
Лекс сжал мои руки так сильно, что стало больно.
— Тогда мы будем ненавидеть его вместе. За то, что он сделал с тобой. За то, что он сделал с твоей матерью. За каждую слезу, каждую бессонную ночь. Мы возьмем эту связь, которую он пытается создать, и превратим ее в петлю на его шее.
Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его плечо. В темноте комнаты от прикосновения его кожи моя собственная ответила вспышкой. По моим рукам, там, где его пальники касались запястий, поползли серебристые узоры, словно жидкое стекло, выписывая древние символы под кожей. Свет был холодным и безжалостным, он освещал его напряженное лицо и мое искаженное болью.
— Видишь? — прошептала я, глядя на свои светящиеся руки, лежащие в его темных ладонях. Контраст был пугающим. — Он называет меня дитем тьмы. А моя сила... она выглядит так.
Александр не отпустил мои запястья. Наоборот, его пальники сомкнулись плотнее, будто он пытался удержать этот свет, не дать ему угаснуть или, наоборот, расползтись дальше.
— Это не свет, который обещает покой, Дина. Это свет, который выжигает тьму. И он на твоей стороне.