В его голосе не было сомнений. Только твердая, как камень, уверенность. И в этот момент я почувствовала, как узоры на коже вспыхивают ярче, откликаясь на его веру. Они горели не просто силой, а яростью. Той самой яростью, что Азриэль называл нашей общей чертой.
— Он хочет, чтобы я приняла свою тьму. А что, если... — я медленно подняла руку, разглядывая переплетения света под кожей, — ...мне стоит заставить его принять мой свет?
Идея родилась тихо, но с ужасающей ясностью. Это была не защита. Это было нападение. Обратное проклятие.
Александр замер, следя за моим взглядом.
— Что ты задумала?
— Он говорит, что мы связаны. Что мы — осколки одного стекла, — я сжала кулак, и свет сконцентрировался в костяшках, заливая комнату призрачным сиянием. — Что ж, возможно, пришло время вогнать один из этих осколков ему в сердце. Не сталью. А этим.
Впервые за эту ночь в уголках его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Не радостную, а предвкушающую. Жестокую.
— Звучит как достойный ответ на его игры.
Я кивнула, все еще глядя на свои руки. Светящиеся узоры уже начинали меркнуть, оставляя на коже легкое, почти невидимое свечение, как память. Теперь это была не просто сила. Это было оружие. И самое ужасное, что я чувствовала — как внутри меня шевелится та самая тьма, которую я собиралась обратить против него, с холодным, порочным интересом. Она не боялась света. Она хотела посмотреть, что будет, когда они столкнутся.
Глава 29
Решение созрело во мне холодным, отполированным клинком. Он хотел тьмы? Он хотел связи? Он их получит. Но я приправлю их светом, который выжжет его изнутри.
— Ему нужен Ключ, — сказала я, и мой голос обрел новую, странную твердость. — Так я стану Ключом. Но не тем, что отпирает его тюрьму. А тем, что запрёт его в ней навеки.
Александр смотрел на меня, и в его глазах я видела не одобрение, и не ужас. Видела расчет. Расчет командира, оценивающего единственный возможный ход в безнадежной партии.
— Он почувствует ловушку. Его разум...
— Его разум жаждет меня, — перебила я, и от этих слов во рту был вкус пепла. — Его гордыня ослепит его. Он верит, что понял меня. Что я — его творение. Он не поверит, что его творение может обратиться против него.
Я подняла руку, концентрируясь. Серебристые узоры вспыхнули снова, но на этот раз их свет был не яростным, а... целенаправленным. Холодным. Я направляла в него не свою боль, не свою ярость. Я направляла ту самую леденящую пустоту, которую он в себе пробудил.
— Мне нужна приманка, — прошептала я, глядя, как свет изгибается, образуя сложную, похожую на замок мандалу на моей ладони. — И оружие. В одном лице.
Лекс медленно кивнул.
— Что тебе нужно?
— Уединение. И твое молчание. Никто, даже Денис и Кристина, не должны знать. Если он прочтет их мысли... всё пропало.
Он сомкнул челюсти. Просьба была чудовищной — скрывать нечто столь важное от своей же команды. Но он видел необходимость.
— Я буду твоим щитом, — просто сказал он. — И твоим свидетелем.
Следующие несколько дней я провела в медитации, погружаясь в самые тёмные уголки своей души. Я не пыталась их изгнать. Нет. Я изучала их. Лелеяла. Я вспоминала каждый момент боли, каждую слезу, каждое предательство. Я позволила ненависти к Азриэлю — и к той части себя, что откликалась на него, — вырасти до небес.
И затем... я начала вплетать в эту тьму свой свет.
Это было похоже на впрыскивание яда в собственные вены. Агония была не физической, а метафизической. Я чувствовала, как две противоборствующие части моей сути сражаются, рвут меня на части. По моей коже то вспыхивали, то гаснули светящиеся узоры, оставляя после себя легкие, дымчатые ожги.
Я создавала ловушку. Я готовила себя стать живым контрактом, уставом которого будет его уничтожение.
Как-то ночью, когда я сидела в центре нарисованной на полу защитной окружности, воздух задрожал.
«Ты зовешь, Диана. Громче, чем прежде».
Он материализовался не как тень, а почти что телесно. Его прекрасное, проклятое лицо было серьезным. Он чувствовал перемену во мне. Мощь, что я в себе взрастила.
— Ты был прав, — сказала я, не поднимаясь. Я позволила ему увидеть усталость на своем лице, разрыв внутри. Это не было игрой. Это была правда. — Я устала бороться. С тобой. С собой.