Когда Кристина и Денис ворвались в комнату, я уже сидела на кровати, закутавшись в одеяло, все еще бледная и дрожащая. Александр стоял на страже, его мрачный вид красноречиво говорил о произошедшем.
— Что случилось? Энергетический всплеск был на уровне землетрясения! — Денис тут же принялся сканировать комнату своими приборами, глаза его расширились от показаний. — Это... это его сигнатура, но она... обожжена. Чем-то чужим.
Кристина подошла ко мне, ее проницательный взгляд скользнул по моему лицу, затем по рукам.
— Ты контактировала с ним. Прямо здесь. Что ты сделала?
— Он снова пришел в сон, — сказала я, и это была правда. — Но на этот раз... я не стала его слушать. Я... ударила его. Не физически. Своей силой. — Я посмотрела на свои руки. — Я вложила в удар всю свою боль. Всю свою ненависть. Кажется, это его... обожгло.
Я не лгала. Я просто не договаривала. Не говорила, что это был не спонтанный удар, а спланированная атака. Не говорила, что я позволила ему прикоснуться к мне, чтобы нанести его.
Кристина медленно кивнула, в ее глазах читалось одобрение, смешанное с тревогой.
— Это рискованно. Ты связала свою боль с его сущностью. Это создает еще более прочную связь.
«Вы не представляете насколько», — пронеслось у меня в голове.
— Но это сработало, — парировал Александр. — Он отступил. И, кажется, не без последствий.
Денис поднял голову от приборов.
— Да. Его энергетический след... поврежден. Как будто в него вплели чужеродный код, который пытается его разъедать. Но... — он покачал головой, — ...это не надолго. Он слишком могущественен. Он выведет этот "яд".
— Но теперь он знает, что я могу кусаться, — тихо сказала я. — И он знает, что боль, которую он мне причинил, может обратиться против него. Это меняет правила игры.
Я посмотрела на Александра, и в его глазах я прочитала ту же мысль. Это была не победа. Это была первая битва в новой, еще более опасной войне. Войне, где я была одновременно и полем боя, и оружием.
И где наш единственный шанс заключался в том, чтобы заставить повелителя тьмы бояться собственного отражения в моей душе.
Тишина после бури оказалась обманчивой. В следующие несколько дней база напоминала растревоженный улей. Денис, заручившись моим смутным описанием «атаки», днями и ночами корпел над архивами, пытаясь найти упоминания о подобном феномене — чтобы понять, как долго продержится метафизический яд и как Азриэль будет от него избавляться. Кристина усилила барьеры, ее лицо было напряженным маской. Она чувствовала, что я скрываю что-то важное, но не давила. Пока.
А я... я пыталась прийти в себя. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо — не прекрасную маску, а искаженное болью и яростью воплощение тьмы. И чувствовала на своей ладони отзвук того жжения, когда мой свет вживался в его плоть. Это было отвратительно. И порочно. И часть меня, та самая, что он взрастил, ликовала.
Я избегала Лекса. Его взгляд, полный решимости и веры, обжигал сильнее, чем прикосновение Азриэля. Он видел в меня солдата, одержавшего тактическую победу. А я чувствовала себя алхимиком, который, пытаясь создать лекарство, случайно вывел новый, еще более страшный штамм чумы.
Именно в таком состоянии я и заснула на третий день, с головой, тяжелой от мыслей, и душой, разрывающейся на части.
Он пришел не как буря. Он пришел как тихий, ядовитый туман.
Сон был другим. Не руины, не пустота. Мы стояли в точной копии моей старой квартиры, где я жила с мамой. На столе стояли ее любимые желтые тюльпаны.
Азриэль стоял у окна, спиной ко мне. Его силуэт был напряженным. На его правой руке, лежавшей на подоконнике, все еще светились серебристые узоры. Они не угасали, а лишь медленно пульсировали, как живое клеймо.
«Оно горит», — его голос был тихим и лишенным прежней театральности. «Постоянно. Как раскаленная игла под кожей. Никакая магия не гасит его. Только... притупляет».
Я не ответила. Я ждала подвоха, новой атаки, насмешки.
Он обернулся. Его лицо было бледным, а в глазах стояла не ярость, а усталая, древняя ясность.
«Я ошибался в тебе, Диана. Я видел в тебе родственную душу. Осколок. Но ты... ты не осколок. Ты — точильный камень. И острие, что ты выковала...»— он посмотрел на свою горящую руку, — «...оно беспокоит».