Он провел большим пальцем по моей щеке, и по его прикосновению по моей коже пробежали знакомые серебристые узоры. Но на этот раз они не горели яростью. Они светились мягко, как лунный свет на воде, откликаясь на его ласку.
— Ты можешь стать кем угодно, Диана. Монстром, богиней, ключом или оружием. Но для меня ты всегда будешь той, кто сражается. И пока в тебе есть эта искра... я буду с тобой. Даже если мне придется смотреть в глаза самому дьяволу, который будет носить твое лицо.
Его слова разрывали меня на части. Это была не слепая вера. Это было принятие. Принятие всей моей тьмы, всего моего будущего хаоса.
— Я не заслуживаю такой веры, — прошептала я, и голос дрогнул.
— Любовь — это не вопрос заслуг, — он наклонился и прижал лоб к моему. Его дыхание было теплым на моих губах. — Это выбор. И я свой сделал. В тот самый день.
Боль, страх, леденящая пустота — все это отступило перед простой, непреложной истиной его слов. Он не обещал спасти меня. Он обещал остаться. И в мире, где я балансировала на лезвии ножа между светом и тьмой, это было единственным, что имело значение.
Я потянулась к нему и поцеловала. Это был не нежный поцелуй. Это было подтверждение. Клятва, высеченная на камне посреди урагана. В нем была вся моя ярость, весь мой страх и вся моя надежда.
Когда мы разомкнули губы, он смотрел на меня, и его глаза горели.
— Что бы ни случилось, — сказал он, — мы пройдем через это вместе.
И я поверила ему. Потому что в его объятиях я чувствовала себя не Ключом, не оружием и не чудовищем. Я чувствовала себя просто девушкой. Сломанной, испуганной, но любимой. И это было сильнее любой магии Азриэля.
Но даже в этот момент, прижавшись к нему, я чувствовала на своей коже тихую, отдаленную пульсацию. Напоминание о том, что за стенами нашего убежища другая тьма тоже училась любить. И его уроки могли стоить нам всего.
Мы лежали в тишине, и его сердцебиение под моей щекой было самым успокаивающим звуком в мире. Пустота, оставленная Азриэлем, медленно заполнялась его теплом, его реальностью.
— Помнишь, — его голос, глухой от того, что моя голова лежала у него на груди, прозвучал как раскат далекого грома, — как ты вернула мне себя?
Как я могла забыть? Это был один из самых страшных и самых прекрасных дней. Когда он смотрел на меня пустыми глазами, не узнавая, и я чувствовала, как мир рушится. Но я не сдалась. Я вложила в нашу связь всю свою силу, всю свою память о нас, заставив свет в своей крови петь песнь о нем. И он вернулся.
— Они отняли у меня все воспоминания о тебе, — продолжал он, его пальцы медленно водили по моей спине, рисуя невидимые узоры, от которых по коже бежали мурашки. — Но они не смогли отнять то, что было зашито глубже разума. В костях. В крови. Пустота была ужасной, но в ней был... зов. Как забытая мелодия, которую нельзя воспроизвести, но по которой безумно тоскуешь. И когда твой свет коснулся меня, эта мелодия обрела слова.
Я подняла на него глаза. В полумраке его лицо было строгим и бесконечно нежным.
— Это то, чего он никогда не поймет, — прошептал Лекс. — Его «любовь» — это одержимость, желание поглотить, присвоить. Он хочет твою боль, твой свет, твою сущность. Но он не понимает связи, которая не забирает, а дает. Которая не стирает, а восстанавливает.
Его слова были бальзамом на мою израненную душу. В них была истина, которую я отчаянно пыталась ухватить.
— А если... если он все же поймет? — рискнула я спросить. — Если он научится и этому?
Лекс на мгновение задумался, его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел вглубь веков, которые ему довелось прожить.
— Тогда он перестанет быть тем, кто он есть. Но для этого ему придется умереть как демон и родиться заново. Я не думаю, что его гордыня позволит ему на это пойти.
Он перевернулся на бок, чтобы смотреть мне прямо в глаза, его рука легла на мою щеку.
— Мы уже прошли через потерю друг друга и вернули себя. Мы прошли через его атаки и выстояли. Эта связь... — он положил свою ладонь мне на грудь, прямо над сердцем, а мою руку — на свою грудь, где под кожей билось его собственное сердце, — ...она проверена тьмой и забвением. Она прочнее, чем любая магия, которую он может противопоставить.